Я не чувствовала себя лучше. Я играла свою роль. Но когда пустяка достаточно, чтобы вызвать воспоминания, боль и потребность, почти агонию, это значит, что бомба внутри тебя закончила свой кровавый обратный отсчёт. Я ощущаю, как взрываюсь. Но если хочу чего-то добиться, я должна сохранять спокойствие, я должна сохранять спокойствие. Я должна сохранять спокойствие.
— Ничего не случилось. Просто… я подумала, что услышать его снова, может стать очередным шагом в моей новой жизни. Не вижу в этом ничего плохого. Извини за резкость, но я много учусь и мало сплю, и… эти хрустальные лебеди новые, правда?
В следующие минуты я пытаюсь отвлечь внимание Энни от моего состояния. Знаю, она без ума от этой дурацкой коллекции. Это её маленький мир лебедей, просто лебедей, просто грациозных белых созданий, которые заставляют думать об ангелах. Она отвлекается, рассказывает мне о своих новых покупках и робко признаётся, что подумывает расширить коллекцию до альбатросов. Что я думаю по этому поводу?
Конечно, я не говорю ей, что думаю на самом деле. А говорю, как это хорошо: если лебеди внезапно закончатся, то лучше иметь другую цель.
— По той же причине я хочу узнать номер Маркуса. Я многого добилась, я готова и к этому. Как готова поговорить и с Пенни, пожелать ей всего хорошего, детей и… — Я вдруг ощущаю спазм тошноты. — … У них есть дети? — Я снова сбрасываю маску. С трудом считаю до двадцати семи и сдаюсь. — Нет, невозможно. Слишком мало времени. Однако… эта, случайно, не беременна?
— Под
Мысль о том, что она может ждать ребёнка от Маркуса, убивает меня. Я даже не задумывалась о такой возможности, она возникла сейчас, в мгновение ока, среди лебедей, альбатросов и жалобного голоса Энни. Представляя эту картинку, я чувствую себя ещё более одинокой и лишней. Плюхаюсь на диван, съёжившись, как подушка из убитых перьев. Я не плачу, нет, не плачу, но держу руки перед лицом — жёсткие, холодные.
Энни подходит ко мне и с любовью сжимает мою ладонь.
— Нет, малышка, — успокаивает она, и я понимаю, что причиняю ей боль пропорционально той нежности, которую она проявляет ко мне. — Ничего подобного. Но они любят друг друга, им хорошо вместе, и… ты сможешь это вынести?
Я не отвечаю, у меня такое чувство, будто я сделана из лепестков, облепленных слизью паука.
— Скоро придёт Монти, и мы вернёмся к разговору об этом. А пока, почему бы тебе не остановиться у нас на ужин? И может, поспать? У тебя завтра есть занятия?
— Нет, — бормочу я, хотя это неправда. Но мне нужно остаться, попытаться прийти в себя и получить этот чёртов номер телефона. Мне нужно услышать его голос, я скучаю по нему, я скучаю по нему, я ужасно по нему скучаю.
Когда тебе весь вечер читают лекцию о том, что ты не готова к тому-то и тому-то, приходится изворачиваться и делать глупость, чтобы добиться своего. Поэтому посреди ночи, пока остальные спят, я пробираюсь в кабинет Монти и роюсь в его записной книжке. Я прожила в этом доме почти два года и знаю, где они всё хранят, как знаю, что Монти записывает номера и адреса в старомодную записную книжку.
Используя фонарик на телефоне, я пролистываю её в полной тишине. Монтгомери Малкович — методичный парень, без всяких художественных изысков. Некто по имени Маркус Дрейк будет записан под буквой М, если он друг, и под буквой Д, если у Монти с ним более официальные отношения.
Нужный номер нахожу под буквой М. Рядом с именем в скобках написано «Пенни». И сразу после «Вермонт». Никакого адреса, только домашний номер.
Они в Вермонте. Что они там делают?
Копирую номер и пытаюсь вернуть всё как было, но у меня такое чувство, что я напутала. В конце концов, какая разница, если Монти поймёт, мне всё равно.
Когда запираюсь в своей комнате, я смотрю на эти цифры, как на секретный код. Не могу дождаться утра, чтобы позвонить ему.
Но кто знает, может быть, я могу попробовать сделать это сейчас.
В полутьме комнаты я набираю номер. Сердце бьётся и стучит, и кажется, что оно сделано из магмы. После нескольких гудков мне отвечают:
— Алло?
Пенни. Без сомнения, это она. Я прерываю звонок со вздохом, будто меня ударило током. Смотрю на дисплей, кусаю губу, ощущая удушье. Как бунтующий подросток, украдкой закуриваю сигарету у окна.
Наконец, я вставляю наушники и позволяю музыке вторгнуться в меня. Выставленная на максимум громкость штурмует каждую клеточку, заполняет мельчайшие пространства, душит мои страхи и вопросы. Несмотря на этот грохот, более того, именно благодаря ему, я, как правило, засыпаю. А пока медленно погружаюсь в сон, не знаю, благодаря какой странной игре разума, я вспоминаю своего зеленоглазого профессора. Воспоминание о его хриплом голосе, поющем в полумраке Dirty Rhymes, замедляет ритм моего запыхавшегося дыхания, ослабляет напряжение в мышцах, и у меня пропадает желание плакать.
