Десять лет — это долгая часть истории мужчины. Должно быть, это была его первая любовь. Первая, единственная и, возможно, последняя. Потому что, даже если он снова полюбит, никто не сможет соперничать с памятью о мёртвой женщине.
— Татуировки маори это символы воинов, — говорю я, сама не зная, зачем делаю это. Возможно, чтобы не дать ему рассказать мне что-то ещё об Изабель. Я не хочу больше ничего знать ни о ней, ни о них. — А поскольку я всегда была очень зла, я сделала себе татуировки в виде знаков, которые могли бы выразить мой гнев, а также силу, в которой нуждалась, мудрость, которой у меня никогда не было. Мои татуировки сделаны для меня, я никому их не посвящала.
— А цветок внизу живота?
— Это цветок кактуса. Я всегда любила колючие растения. Их цветы самые красивые.
Он кивает, не переставая наблюдать за мной.
— Ты права. Кроме того, не ожидаешь, что такое скопление колючек может породить что-то столь великолепное. Красота умножается неверием. На запястьях у тебя две разноцветные змеи, они тоже не маори.
— Неужели мы должны всё время говорить о моих татуировках? Столько болтовни, а у меня пустой живот.
Байрон улыбается, и снова он больше Аполлон, чем Марс. Мы едим, и он рассказывает новые факты о себе. Но не о своей жене. О том, как был ребёнком и путешествовал по миру со своей матерью. О том, как она ушла слишком молодой. О своём отце, который хотел стать губернатором и умер от сердечного приступа в возрасте сорока лет из-за чрезмерных обязательств, которых требовали его грандиозные амбиции. — Тем более не стоит ему подражать, — комментирует Байрон.
— Значит, у тебя не осталось родственников?
— О нет, есть бабушка, и гарантирую, она справляется на сто процентов. Её мечта — чтобы я стал президентом Соединённых Штатов. Когда она впервые увидела меня в кожаных брюках, с серьгой и полудюжиной колец, это был один из немногих случаев, когда её бесстрастность сошла с рельсов. Признаю, расстраивать её время от времени очень весело. Когда я поселился здесь, она хотела помешать мне получить доступ к деньгам в моём трастовом фонде. Но ей это не удалось, и она задумала более изощрённую месть.
— Например?
— Например, посадить мне на хвост Клариссу. Бабушка хочет, чтобы я снова женился, но на женщине, достойной надежды стать первой леди.
— Если бы ты баллотировался в президенты с Клариссой рядом, тебе пришлось бы сначала отрезать ей язык. Только немой она может быть тебе полезна.
Он смеётся, и мне приходится избегать его взгляда. Я рискую быть прочитанной изнутри.
Я всё больше задаюсь вопросом, что меня связывает с этим мужчиной. Нас ничто не объединяет. Наши истоки и истории даже не соприкасаются друг с другом.
Не то чтобы я хотела чего-то другого, так что всё в порядке.
— Маркус, как ты с ним познакомилась?
Еда попадает не в то горло, когда слышу вопрос.
— Если тебе хочется поговорить, не стану тебя останавливать, но у меня нет желания откровенничать, — бормочу я.
— Это безобидный вопрос.
Совсем не безобидный, поскольку мы познакомились в учреждении для несовершеннолетних, где-то между детским домом и исправительной школой. И я не хочу, чтобы он знал.
— В старших классах, — вру я. Профессор всё равно никогда не узнает правду.
— Ух ты. Значит, первая любовь.
— Абсолютно.
— А потом?
— И что потом?
— Почему всё закончилось?
— Потому что, как ты сказал, «никогда» — это переоценённое понятие. Пути расходятся, и фраза «мы никогда не расстанемся» вскоре превращается в «не звони мне больше». Человек растёт. Меняется. Так бывает.
Он изучает меня, кажется, собираясь задать вопрос, который, как вижу по его глазам, может мне не понравиться. В конце концов решает не рисковать и меняет курс, задавая чуть менее навязчивый вопрос. По крайней мере, он так думает.
— Почему ты так поздно поступила в колледж? Что произошло между выпускным и сегодняшним днём?
