Мы живём не так уж далеко, через несколько минут я уже перед своим домом. Иду к входной двери, прохожу через неё, а Байрон всё равно следует за мной.
— Что тебе нужно?
— Провожу тебя до квартиры.
— Неужели у тебя сложилось впечатление, что я не в состоянии позаботиться о себе?
— Нет, но сегодня у тебя есть нож, и ты злишься. Хочу убедиться, что ты не воспользуешься им без крайней необходимости.
— Окей, мы на месте, можешь уходить.
Я вставляю ключ в замочную скважину, рука дрожит.
Мне хочется плакать.
Я думаю о том, чего боюсь.
Например: «Ты мне нужен».
Это неправда, мне никто не нужен.
— Прощай, профессор.
Он наблюдает за мной, нахмурив брови, настолько серьёзный, что кажется другим мужчиной. Проводит пальцами по волосам. Его глаза, кажется, вздыхают. Затем он качает головой и уходит.
Я запираюсь в доме и сжимаю ладонями виски. Где-то у меня должен быть аспирин. И сигареты. Пока я ищу, слышу стук в дверь.
Сердце подскакивает к горлу, а по губам расползается безумная улыбка.
На ум приходит только одно имя.
Байрон.
Открываю дверь, чувствуя себя банальной, меланхоличной, смертельно влюблённой героиней романа.
И за дверью рушится любовь, сгорает надежда и останавливается жизнь.
Это не Байрон.
Это кошмар наяву.
— Ладно, пусть будет по-твоему.
Он сказал это, даже если так не думал.
Однако, почувствовав, как ревность гложет его, Байрон понял, — Франческа его пугает. А ещё больше пугает то, что он чувствует к ней. Чувство, которое приходит очень быстро и также быстро опустошает тебя, подобно урагану; оно никогда не оставляет не тронутым мир, на который обрушивается.
Байрон не был готов. Он не был готов к урагану. Он позволил ветру задеть свои устои и теперь оказался на земле, где повсюду валялись обломки души. Он определённо не мог справиться с этой штукой, что бы это ни было.
Поэтому ему придётся держать Франческу на расстоянии, хотя и чувствовал, что его тянет к ней с такой силой, какую он не считал возможной.
Даже если возвращение домой и отсутствие её рядом заставляли трепетать все его поэтические представления о надежде и красоте будущего.
Франческа снова не пришла на лекцию. Два часа, а она не появилась даже под конец. Неужели она решила отказаться от занятий?
Эта мысль буквально терзала его.
Она взрослая женщина.
Пока Байрон повторял про себя эти полные ненавистной мудрости фразы, голос вернул его к реальности.
— Раз уж ты так и не появился, похоже, теперь моя очередь.
Байрон резко повернулся, не просто удивлённый, а встревоженный.
То, что миссис Марджери Лорд приехала сюда, да ещё утром, было довольно необычным обстоятельством. То, что вместо того, чтобы позвонить ему и указать конкретное место встречи — как правило, в каком-нибудь чванливом месте, обычно после наступления темноты, — она даже взяла на себя труд подождать его за пределами лекционного зала, было почти тревожным. И всё же сомнений не было: она покинула свой великолепный дом на Капитолийском холме в самом центре Вашингтона, потратив почти семь часов на поездку к нему. Несмотря на то что в её распоряжении был просторный «Линкольн Континенталь» 1998 года выпуска и профессиональный водитель на двадцать четыре часа в сутки, она никогда не подвергала себя таким неудобствам: даже на похоронах Изабель. Она послала ему цветы и телеграмму с библейской фразой о смерти, к тому же с возможным оскорбительным смыслом: «И многие из спящих в прахе земли пробудятся, одни для жизни вечной, другие на вечное поругание и посрамление».
— Что ты здесь делаешь? — спросил он, не испытывая ни малейшего искушения проявить вежливость и гостеприимство.
— Твоя вежливость достойна похвалы и во всём похожа на вежливость твоей матери, — холодно ответила бабушка. — Ты закончил лекцию? — спрашивая, она огляделась, наблюдая, как студенты высыпали из аудитории в коридор.
