В запредельной синеве полностью

Едва двое здоровяков отпустили Рафела Онофре, он – как и несколько часов назад, проснувшись у Хромоножки, – сильно ущипнул себя, чтобы проверить, не сон ли все это. Удостоверившись, что не спит, юноша решил, что это не иначе как наваждение и перед ним ведьмы или нечистая сила, – недаром его несчастная умалишенная бабушка уверяла, будто они прячутся повсюду и читают самые сокровенные мысли людей. Разве он не сказал еще раньше сам, что идет к умирающему? Вот теперь духи и заставляют его расхлебывать эту кашу… Он готов был уже признаться им во всем, но подумал, что если это призраки, то они и так знают, что он никакой не монах, а если же обыкновенные люди, на самом деле желавшие любой ценой, чтобы он исповедал кого-то перед смертью, то они с трудом поверят в обман, а вернее – не захотят в него поверить.

Направившись за человеком с фонарем, Рафел Онофре едва поспевал за ним. Стертые и отмороженные ноги кровоточили. Он чувствовал под ступнями ледяные комья земли, холод пополз вверх по ногам. На небе постепенно высыпали звезды, и теперь отчетливо виднелся ковш Большой Медведицы. Рафел Онофре отыскал глазами серебристо-бледную луну, вышедшую из-за туч, и вновь вспомнил, как улыбнулась Беатриу Мас, улышав его слова. Это как дотянуться до небес. Он отогнал воспоминание, подумал о Марии. В такие ночи, как эта, он для забавы считал звезды: сто, тысяча, три тысячи, миллионы звезд у него над головой, огоньки, зажженные Яхве, чтобы осветить путь людям. Надо было бы садиться на корабль сегодня, а не прошлой ночью, в бурю. Прошлой ночью? Или позапрошлой? Прошлую ночь он провел в борделе, вдали от шебеки, которая должна была доставить их в Ливорно. Ему казалось, что столько событий не могло случиться всего за несколько часов, что прошло гораздо больше времени, по крайней мере долгие недели. И он никак не мог осознать, что все это приключилось именно с ним – юношей, который в свои девятнадцать лет не знал ничего, кроме любви к Марии. А Мария и в жизни не могла себе представить, что он в монашеской рясе, к тому же полученной из рук самой известной в Сьютат шлюхи, пойдет по промерзшему полю, чтобы принять исповедь умирающего! Отец бы тоже этому ни за что не поверил. Только лишь сумасшедшая бабушка могла воспринять все как должное, поскольку весь божий день не расставалась с ведьмами и призраками, без остановки сражаясь с нечистыми духами и их заклинаниями. А что, если это ловушка? Что, если Хромоножка его выдала? Она ведь ему призналась, что недолюбливала евреев. Почему он ей поверил? Зачем рассказал, куда пойдет? Но, если бы она захотела, чтобы его схватили, она бы пустила помощника алгутзира. Нет, Хромоножка здесь ни при чем. Ей-то он останется на всю жизнь благодарен, хотя и никогда не признается ни отцу, ни Марии, что у него с ней было. Встреча с ней – это чистый случай, как и разыгравшаяся именно в воскресенье буря.

– С помощью Адоная, с Божьей помощью как-нибудь выпутаюсь, – пробормотал юноша.

– Вы что-то сказали? – спросил мужчина, шедший позади него. – Или молились?

– Я молился за умирающего. Долго еще нам идти?

– Эка вы скоро устали!.. Мы почти пришли, – проворчал он хриплым и грубым, как у осла, голосом.

– Это здесь, в хижине, – сообщил мужчина с фонарем, махнув рукой в сторону рощи смоковниц, едва различимых при свете луны.

Когда дверь отворили, он заметил в отблесках пламени, плясавшем в маленьком очаге, лежащего на овечьей шкуре, прямо на полу, тяжелораненого мужчину, который дышал с трудом. Прямо посередине груди виднелась огромная круглая рана, похожая на кровавую розу. Смерть уже пометила ее своей печатью. Рафел Онофре подошел, чтобы взглянуть ему в лицо. Мужчина был немолод. Грубая кожа, задубевшая от ветра и непогоды, не оставляла сомнений, что он из крестьян. К счастью, Рафел Онофре не был с ним знаком. Было видно, что этот человек в ужасных страданиях расстается с жизнью, потому что каждый вздох давался ему все более тяжело. Юноша от души пожалел его. Сам он был совсем не способен помочь несчастному отправиться на небеса. Рядом с умиравшим сидел еще один мужчина. При виде монаха он встал и направился к выходу. Двое других поджидали его, стоя в дверях.

– Вам не на что пожаловаться, сэн Бойет, – обратился к лежавшему тот, у которого был ослиный голос. – Мы держим свое слово. Вы просили найти исповедника, и мы вам его привели. Так как времени у вас немного, мы остановили первого попавшегося. Не так-то просто было его уговорить. Из-за вас он не пошел к еще одному умирающему.

Лежавший на полу открыл глаза и слабым голосом попросил, чтобы его оставили наедине с монахом.

Рафел Онофре сел у очага, на единственный стул в хижине, и с приличествующими случаю жестами принялся изображать обряд исповеди.

– In nomine Patris, et Filii et Spiritus Sancti[131], – произнес он и перекрестил исповедывавшегося.