В запредельной синеве полностью

Тот попытался было перекреститься, но сумел лишь приподнять правую руку, которая тут же безвольно упала вдоль тела. Рафел Онофре встал, чтобы подойти к нему поближе.

– Мне очень жаль, брат, но я не смогу отпустить вам грехи. Я не священник и не монах, я не имею к ним ни малейшего отношения…

Однако умиравший, как видно, его уже не слышал. Он стал заговариваться. «Украл… унции… убийцы… наместник короля… меня обвинил… справедливость… прошу прощения… грехи… инквизитор…» – выдыхал он, с силой сжимая руку Рафела Онофре – ту, что, осенив крестом, могла бы отпустить ему грехи и избавить его от адских мук. Юноша попробовал высвободиться, но мужчина не выпускал его пальцев, как будто от этого касания зависела его жизнь. Рафел Онофре уже видел, как люди умирают – дедушка Рафел, дядя Жузеп, кое-кто из соседей и родных, – но он никогда прежде не смотрел в затуманившиеся глаза, которые вглядывались в него, чтобы из последних сил уцепиться за жизнь, а может, чтобы отдать ему частицу своей смерти. Он никогда еще не был один на один с обреченным на муки ада. «А если Яхве спросит с меня? – подумал юноша. – Но ведь я сказал исповедывавшемуся правду, только он уже не слышал меня». Потрясенный, он закрыл мертвому глаза, сложил его руки на груди и пошел за людьми, которые насильно привели его сюда. Он обнаружил их у дома – они сидели на корточках, греясь у зажженного костра.

– Он умер. Дайте мне огня, чтобы я смог найти дорогу.

– Прежде рассказывай обо всем, в чем он тебе признался. А иначе зачем мы тебя, думаешь, позвали сюда?

– Вы же знаете, что мы должны хранить тайну исповеди. Я не могу исполнить вашу просьбу.

– Все это было бы так, если бы ты оказался настоящим монахом… – отозвался мужчина с ослиным голосом.

– Я вас не понимаю, – ответил Рафел Онофре, замирая от страха.

– Чего уж тут не понять! Думаешь, мы не заметили, что у тебя нет тонзуры? – С этими словами мужчина подошел к юноше и откинул его капюшон.

– Он ничего не сказал, – с вызовом ответил Рафел Онофре, – умер, не успев произнести ни слова.

– Ты в этом уверен? – переспросил тот, который сидел в хижине с умиравшим, и подошел к юноше, сжимая кулаки. – Я тебя как следует запомню.

И он с нечеловеческой силой ударил Рафела Онофре в живот.

Несмотря на бунт, кафедральный собор был набит до отказа. Горели все до единой свечи, и время от времени шипение воска сливалось с гулом голосов множества людей, ждавших появления представителей власти, без которых торжественная месса не могла начаться. Молясь или переговариваясь вполголоса, люди терялись в догадках, почему все задерживается. Некоторые строили предположения относительно предстоящей проповеди его преосвященства и спорили между собой, будут ли и сегодня ночью звонить колокола по всему городу – только уже спокойнее и смиреннее, – как уверяли те, кто якобы знал об этом из самых достоверных источников.

Дома не осталось никого, кроме калек, тяжелобольных, младенцев и монашенок-затворниц, – до того всем хотелось услышать проповедь епископа, который наверняка упомянет о беглецах. Даже родственники арестованных собрались в храме и заняли места в первых рядах, вместе с соседями по улице Сежель, желая как никогда продемонстрировать свою преданность христианской вере.

Эстер Боннин вместе с обеими служанками сопровождала свою ненормальную сестру, которая испуганно смотрела на яркий свет и уже не кричала и не брыкалась, как вчера. Она сидела неподвижно, внешне спокойная, сложив руки на животе. Видимо, наконец возымели действие бесчисленные отвары липы и мака, которыми потчевала ее сестра, отведя к себе в дом, стоявший в пятидесяти шагах от заколоченного жилища Вальсов.