Таким образом, у Алексея Толстого свой театр ассоциируется с ролью Сталина. Автор обращает к нему свою заветную мечту о собственном театре и об игре по своим правилам, без пляски под чью-то дудку. Именно Сталин, как воплощение абсолютной власти способен освободить художника-творца от мелочного контроля «карабасов-барабасов» и предоставить свободу творчества, но опять-таки на определенных условиях.
Мечтая о желанной свободе, именно так поначалу многие воспринимали создание Союза писателей, на первый взгляд освободившее “попутчиков” от террора РАППа. Весь проект “Буратино” с этой точки зрения может быть прочитан как некая утопия – парадоксальная, утопия свободной марионетки.
Мы знаем о том, что у Пиноккио нос растет от вранья, а Буратино может врать безнаказанно. М. Липовецкий считает, что это происходило потому, что Деревянный Человечек врет изначально, для него это естественное состояние и одна из основных характеристик. Вместе с тем, как отмечает другой критик – (М. А. Чернышева), в “Золотом ключике” снимается важная для “Пиноккио” антитеза куклы и человека, игры и жизни: “В “Золотом ключике”… кукла и есть человек, игра и есть жизнь”15.
М. Липовецкий делает предположение, что если принять версию о Буратино как об alter ego Толстого, то длинный нос Буратино декларирует предназначения художника, которое заключается вовсе не в обязанности быть глашатаем правды, как того требует русская культурная традиция, а совсем наоборот – в способности увлекательно сочинять небылицы, говоря по-другому – во вранье, такого мнения и придерживался Толстой, причем как и многие писатели мирового масштаба и кто-то из них даже изрек такую мысль, что лучший писатель тот, кто лучше и искуснее соврет.
Художник-буратино Толстого в данном случае замещает художника-пророка, а как известно художник-буратино всегда остается марионеткой, находясь постоянно в пространстве игры и выдуманной реальности. Чтобы чувствовать себя свободным, ему нужно иметь право в свое удовольствие врать (сочинять), причем не принудительно, а добровольно.
В таком случае роль марионетки у Алексея Толстого полностью теряет трагичность зависимого положения, а приобретает напротив счастье и наслаждение бытия куклы, так как вся жизнь – театр, а где как не в театре вполне естественно озорничать, баловаться, шалить, именно это место предназначено для приключений и небылиц, это мир прекрасных иллюзий. Впрочем, многие из этих иллюзий одновременно и параллельно с Алексеем Толстым жестоко развеял в “Театральном романе” Михаил Булгаков.
И если вновь вспомнить уже прозвучавшую фразу о Льве Толстом и Сталине, сказанную Алексеем Толстым, то она, как ни странно, может прозвучать тогда совсем по-другому – как ирония, как насмешка, сарказм, гротеск, издевательство над напыщенностью, жестокостью и тупостью сталинского времени и рабов-марионеток этого режима, одной из которых был сам писатель.
Тогда это высказывание будет выглядеть как грубая неприкрытая лесть в адрес Вождя, ведь даже умные люди бывают иногда настолько глупы, что им неосознанно нравится именно грубая лесть. Писатель был слишком умен, чтобы говорить такое всерьез и искренне.
А. Толстому ничего не оставалось делать как паясничать.
«Если в итальянской сказке Пиноккио самореализуется, выходя из условного мира в мир реальных ценностей, – объясняет Е. Д. Толстая16, – то в толстовской сказке Буратино осознанно получает самореализацию в поддельном условном мире игры, искусства и в господстве над этим миром – это решение постсимволистское, именно в нем новизна сказки, а не только в чисто авантюрном… сюжете…»
Марк Липовецкий отмечает, что такая самореализация художника-буратино не угрожает власти, более всего на свете опасающейся правды и разоблачений. Вот поэтому и возникает в рукописи Толстого профиль Сталина – как воплощение упований на власть, способную предоставить художнику право на собственную реальность, на собственный театр, на свои собственные условия игры. Но какие свои условия выставит на это власть? Художник не должен вмешиваться в дела этой самой власти, он должен играть и сочинять (врать) на своей территории, в своей сфере влияния.
Ведь модернистская концепция автономии искусства заключается в понимании искусства как свободной игры, не имеющей отношения к политике, идеологии, социальным аспектам реальности, взгляд на искусство как на вранье, а точнее на свободное сочинительство, создающееся, творящееся по законам сказки, выдумки, фантазии.
И вот тогда, смотря на произведение А. Толстого с этой точки зрения, присутствующие в «Золотом ключике» многочисленные ассоциации с культурой Серебряного века, которые выявил впервые М. Петровский, приобретают совсем иной смысл.
Да, М. Петровский открыл этот пласт в сказке Толстого, который связан с театром Мейерхольда, с “Балаганчиком” Блока, который ведет к Белому, Брюсову, Метерлинку и даже оккультным увлечениям начала ХХ века, а Е. Д. Толстая нашла дополнительные и убедительные подтверждения этой идеи.
