Но Липовецкий идет еще дальше, задавая вполне разумный вопрос: «Зачем же было нужно Толстому писать завуалированную пародию на Серебряный век в 1935 году, когда модернистские эксперименты были официально заклеймены как формализм и буржуазное вырождение?»
Вспомним, что М. Петровский интерпретирует театр Карабаса Барабаса, как пародию на Мейерхольда с его взглядом на актера, как на сверхмарионетку и усматривая в молнии на занавесе театра Буратино МХТ с изображением своей чайки.
Известно, что Алексей Толстой всегда был близок кругу Мейерхольда и открыто полемизировал с ним еще в молодости, в 20-е и в начале 30-х годов. Зачем же тайно, замаскированно критиковать Мейерхольда или мстить ему в своей сказке? Даже если он его и не любил, мало ли кто кого не любит!..
Нужно вспомнить, что к 1935 году была в разгаре официальная кампания против “формализма”, главной мишенью которой был Мейерхольд, поэтому такие нападки на этого режиссера, якобы скрытые в толстовской сказке выглядят абсолютно бессмысленным анахронизмом.
Зачем же нужны были Толстому эти замаскированные ассоциации с Серебряным веком, Мейерхольдом и символизмом? Оказывается, ответ лежит гораздо глубже мести или не любви к Мейерхольду, Блоку или пародии на поэтов-символистов.
По мнению Липовецкого скорее всего А. Толстому нужно было вернуться к эстетическому опыту этих традиций искусства, которые представляют собой свободную незаинтересованную игру, веселого самовыражения художника-вруна, стихии фантазии и выдумки.
Отчего же звучит ирония в сказке по отношению к поэтам Серебряного века? А только лишь как реакция на слишком серьезную реализацию этой программы. К сознательной изоляции художника, будь то внешняя или внутренняя эмиграция, к бегству от реальной, пусть даже жестокой жизни, приводит именно серьезность, серьезное, даже трагическое отношение к происходящим событиям.
Жестокий ритм и атмосфера жизни в «Золотом ключике» представлены комически в виде театра Карабаса Барабаса, а бегство от трудностей – кукольным садом Мальвины или пещерой (внешняя и внутренняя эмиграция), где прячутся от преследователей Мальвина и Пьеро.
М. Липовецкий считает, что строки звучит не только пародия на Блока, но и на Пастернака, Мандельштама, Ахматову, на всю русскую эмиграцию.
Буратино – “безмозглый доверчивый дурачок с коротенькими мыслями”, легкомысленно, как бы шутя, обещающий быть умненьким-преумненьким, с самого своего появления на свет оказывается свободнее Мальвины и Пьеро. Самые неблагоприятные обстоятельства он принимает как условия игры и играет в полную силу, извлекая из любой ситуации максимум театральных эффектов.
Он не драматизирует события, а легко и с удовольствием отдается течению жизни. И вполне закономерно, что в конце он награжден не реальным богатством или силой, а своим собственным театром. Буратино играл “самого себя”, был естественным, поэтому и победил всех врагов:
«Чудаки, в комедии я буду играть самого себя и прославлюсь на весь свет… Истинное повествование о том, как мы победили всех своих врагов при помощи остроумия, смелости и присутствия духа…»
Но в сказке присутствует и другая мысль, мысль о том, что не смотря на разность характеров и темперамента Буратино по отношению к Мальвине и Пьеро, Буратино способен быть настоящим и любящим другом, недаром он “отдал бы даже золотой ключик, чтобы увидеть снова друзей”.
В таком случае ирония Толстого над модернизмом, мотивами поэтов-символистов Серебряного века выглядит как попытка самооправдания перед самим собой, своим прошлым, кругом идей и людей, близких ему когда-то. Ведь теперь он принадлежит не им, а официальному советскому искусству.
Липовецкий заметил в сказке Толстого такую интересную особенность, что обретение даров в “Золотом ключике” практически не связаны с мотивом испытания, как это полагается во всякой классической сказке. В сказочной традиции герой прежде всего, чтобы получить награду, просто обязан проявить доброту, скромность, сообразительность, вежливость, в результате чего он и добывает “сказочные ценности из мифического иного мира, от чудесных существ и т.п.”. Но в “Золотом ключике”, Буратино награждается за неправильное поведение, как это ни странно.
Возможно в этом звучит что-то автобиографическое и вполне конкретное, свойственное самому Алексею Толстому.
Вспомним, как крыса Шушара едва не убивает Буратино из-за его же шаловливого поведения. Именно после этого Папа Карло отправляется продавать куртку и покупать азбуку. Карабас дает ему денег после того, как тот, “визжа в уши”, говорит заведомую глупость – утверждает, что он не может залезть в очаг, потому что один раз пробовал это сделать “и только проткнул носом дырку” .
