В период работы над «Хлебом» слово «хозяин» прямо указывает на Сталина. Однако не стоит думать, что Карабас – прямая пародия на Сталина. Ведь в рукописи пьесы находился рисунок профиля Сталина, как образ освободителя, могущего дать реально свободу, который был создан в связи с мечтой о своем театре, таким образом он был антитезой Карабасу Барабасу.
И вот в момент создания «Хлеба» образ мучителя и тирана Карабаса вдруг сливается с образом Сталина!.. Почему?
Мы уже говорили, что утопия свободной марионетки, которая по своей природе модернистская, утопия свободного художника, художника-буратино, предполагает свободу от политики, идеологии, социальных страстей, предполагает незаинтересованность в правде в том виде, как ее понимает общество, мир.
Но когда Алексей Толстой принялся за сервильный «Хлеб», он очутился полностью на чуждой ему территории и вынужден был выражать интересы власти в самом прямом смысле, а здесь уже не до игры, а вернее игра становится жесткой и неприятной. И что же получается?
Когда художник оказывается в сфере власти и вынужден творить на ее территории и на ее благо, то все выдумки и фантазии художника сразу же приобретают статус реальности. А власть, разумеется, не может позволить художнику контролировать реальность, так как это обязанность власти, а не художника. Для нее гораздо выгоднее и легче контролировать самого художника.
И тогда художник попадает в еще более жесткую зависимость от власти, чем прежде.
Вот поэтому тот, на кого возлагал Толстой свои надежды о свободе, превратился для него в процессе работы над “Хлебом” новым, куда более жестким кукольником-карабасом.
Здесь невольно вспоминается на первый взгляд невинная песенка, которую пел пьяный Карабас-Барабас во всю глотку:
“Мой народец странный, глупый деревянный”… и кукольный грозный Владыка…. Сталин любил поднять тост “за винтики” – за безликий народ, да и любой правитель, что будет делать без “винтиков” – глупого деревянного народца?.. Ну а дальше текст говорит сам за себя…
Работая над «Хлебом» Толстой вынужден был творить миф, а не сказку, к которой у него больше лежало душа. Если сказка, в которую идеально вписывается утопия свободной марионетки, предполагает поэтическую выдумку, фантазию, занимательность и совсем не требует веры, то власти тоталитарной необходим миф, который всегда основан на реальных событиях, миф должен всегда быть окружен верой, приниматься за реальность. Все существовавшие в мире власти испокон веков строились на тотальной мифологизации и через это строили свое могущество.
Согласившись работать над «Хлебом», А. Толстому пришлось шагнуть из фантастического волшебного мира сказки в более жесткий и требовательный мир мифа и он по всей вероятности сразу почувствовал себя ЗК (заключенным каналоармейцем).
Поскольку мы говорим о «проекте Буратино», то должны заметить, что эта мысль о ЗК подтверждается зримо трансформацией финала “Золотого ключика” – в редакциях сказки, пьесы и киносценария.
Возьмем сказку, в тексте которой, написанной в основном еще до разговора с Ворошиловым, герои находят за секретной дверью волшебный театр, на сцене которого последовательно появляются сад, Африка и город – причем город вообще (“матовые уличные фонарики, игрушечный трамвай, мороженщик, газетчик”). Причем намеренно подчеркивается игрушечность всего этого мира, полностью изолированного от реальности, и представляющего собой идеальное пространство для сказочных действий:
«На маленьких деревьях с золотыми и серебряными листьями пели заводные скворцы величиной с ноготь.... Переваливаясь, проковылял на задних лапах плюшевый медведь с зонтиком.... Проскакал носорог, – для безопасности на его острый рог был надет резиновый мячик… Проехал велосипедист на колесах – не больше блюдечка для варенья… Пробежал газетчик, – вчетверо сложенные листки отрывного календаря – вот какой величины были у него газеты.. ” Сказочный кукольный мир, который очаровывает читателя.
Теперь как же выглядит финал пьесы о Буратино?
Здесь уже появляются элементы мифологизации. Сначала появляется образ волшебной книги, слова которой сбываются, а картинки оживают своего рода “обнажение приема”, лежащего в основании не сказочного, а мифологического сознания.
