Отстрелялись и вернулись на базу. Ствол у орудия чистить начали только на следующий день, найдя банник. Банник — это такая щетка, прикрепленная к длинному древку. Вот так мы с Токарем вставали по очереди на стену, отделявшую наши боксы, и прочищали ствол орудия. Затем вынимали из казенника пружину и другие механизмы. Я, упершись ногами в казенник, сидел в кресле, а в это время трое моих товарищей по оружию — Токарь, Фокс и Кавун — откручивали трудно поддающиеся винты и гайки, чтобы освободить пружину. Ногами я упирался в казенник потому, что пружина могла резко вылететь и даже меня вынести за борт кузова. С трудом, но открутили и вытащили, прочистили все механизмы и обработали все соляркой. Затем снова все поставили на место, хотя, чтобы обратно вставить пружину и другие детали, нам пришлось потрудиться еще больше, чем тогда, когда мы все это вынимали. Токарь по этому поводу выразил мнение:
— Это хорошо, что ее чистить надо только после двухсот выстрелов, я узнавал. Теперь надолго хватит, наверное, — резюмирует Токарь.
Буквально через два дня мы засобирались все. Предполагался выезд на завтра, и потому готовили все то, что нужно с собой взять. Заготовленные инструменты к машине и к орудию проверяли и складывали, а куда направляемся завтра — нам не сказали. На следующий день собрались, и ближе к обеду наши машины с орудиями в колонне, которую возглавлял «Патриот» с Маяком, выдвинулись в сторону Луганска. Дорога до Луганска была обычной, а вот в самом Луганске наш «Урал» встал как вкопанный. Это произошло там, кто помнит, на дороге, где еще слева находился маленький магазинчик одноэтажный, а рядом с этим магазинчиком заброшенный то ли дом, то ли склад какой-то, куда мы и успели, пока Кавун бегал вокруг «Урала» и объяснял ситуацию: «Встал! Встал и все, и не идет… Не знаю…»
Да! «Урал» встал и никому не объяснил, по какой причине он встал. И потому просто взяли теперь нашу машину на буксир, зацепив тросом, и поперли ее таким уже образом «на войну». Ну, разумеется, что не на войну, а на какую-то снова перевалочную базу, но эта командировка у меня, в отличие от первой, начиналась слишком озадаченно. Что-то в этой командировке меня сразу напрягало…
Часам к пяти вечера прибыли мы в незнакомый поселок, и прибыли только мы туда на нашей С-60, которую сопровождал, а вернее вел «Патриот» Маяка. Куда уехали наши коллеги на «Урале» и КамАЗе, нас не особо и интересовало. Оказалось, что это бывший шахтерский поселок. Мы ехали по улочкам этого населенного пункта, и я понимал, что это точно и есть шахтерский поселок… «Именно так они, эти поселки шахтерские, и выглядят», — думал я, глядя через борт кузова на мелькающие дома и домишки, кустарники и лужицы. Да, я так и представлял рабочие шахтерские поселки.
Все то, что я видел когда-то из старых советских фильмов про дореволюционную Россию и передач из девяностых о шахтерах и их забастовках, сегодня предстало перед моими глазами. Наверное, такие же до сего дня и в России существуют шахтерские поселения, но на Донбассе время остановилось, и здесь я мог понять и сам собственными глазами увидеть то, как раньше жили советские шахтеры. Низкие одноэтажные дома, грязные низенькие дома и длинные дома барачного типа. Серенькие улочки и лужи, и где-то еще остатки от того советского асфальта. Серость кругом, и где-то вязкая грязь на не покрытой асфальтом дороге, а также полуповаленные заборы, а новых заборов я не заметил здесь. Кирпичные дома из белого силикатного кирпича и только природа благоволила нам, напоминая, что сейчас весна и скоро уже май. Да, если кругом социальная, экономическая и политическая разруха, наслаждаться приходится только природой. От разрухи и нищеты спасает только хорошая погода и красивая природа… Да, и хорошо уже было лишь потому, что солнце светило ласково, по-весеннему, и стояла теплая погода, хотя бы это.
Нет же, я все понимаю — война (!), беженцы (!), но когда я вижу людей, которые со времен падения СССР не могли вылезти из всего вот этого… и продолжают здесь жить десятилетиями, и еще во всем этом рожать детей, то я скорблю. Я написал бы больше, причем что-нибудь хорошее про то место, но что я могу написать… Врать не буду. Я только одного не понимал и не понимаю сейчас: почему эти люди не бегут куда-нибудь из тех мест? Вот что называется безнадегой, когда люди потеряли даже в таких условиях надежду на что-то или веру во что-то… Хотя, может быть, они всегда такими были? Это я пойму завтра, когда увижу террикон, шахту, история которой началась в семнадцатом веке.
