Однако во всех этих требованиях содержалась изрядная доля лицемерия. На словах предостерегая от партийного вмешательства в правосудие, партийное руководство на деле вполне официально (хотя и секретно) систематически осуществляло такое вмешательство. 17 апреля 1924 года Политбюро приняло решение о том, что суды не могут выносить приговоры к высшей мере наказания по политическим делам без санкции Политбюро. В ноябре 1924 года этот порядок был оформлен путем создания специальной комиссии Политбюро:
«8. В разъяснение постановлений Пбюро от 17/ІV с. г. (пр. 85 п. 30) и от 11/VIІ-24 г. (ПБ 8, п. 16) и телеграммы секретаря ЦК т. Молотова от 27/ІХ с. г. (№ 1600/с) установить как правило, что местные обвинительные заключения предварительно просматриваются особой комиссией Политбюро ЦК РКП в составе т.т. Курского, Куйбышева и Дзержинского»[265]. Так что Куйбышев лучше, чем кто-либо другой, был осведомлен о практике вмешательства партийных органов в правосудие, которое на деле не ограничивалось только приговорами к высшей мере и только политическими делами. А вслед за высшими партийными инстанциями вмешательство практиковали и нижестоящие партийные органы, несмотря на дежурные окрики сверху.
На XIII съезде Куйбышев подтвердил, что ЦКК будет оказывать политическую поддержку большинству ЦК: «…от нас добивались какой-то самостоятельной линии, какого-то нейтралитета, который бы дал возможность нам “со стороны” подойти к происходящей борьбе и беспристрастно, спокойно расценивать всех дерущихся, хваля и ругая каждого по заслугам»[266]. Но судить участников дискуссии беспристрастно и по заслугам ЦКК не захотела. Куйбышев еще более открыто разъяснил ту позицию, о которой на XIII партконференции заявил Ярославский – линия большинства ЦК вне критики, правота большинства Центрального комитета никакому сомнению не подлежит, и не партия определяет политику своего Центрального комитета, а партия идет за ЦК: «Мы сразу почуяли, что ЦК в этой борьбе на 100 % прав, что партия за ним, что партия в ближайшее же время осудит попытки нарушения единства. И мы безоговорочно и без всякого раздумья пошли вместе с ЦК в общей работе для борьбы за единство партии, для борьбы за выдержанную большевистскую линию» [267].
Тем самым Куйбышев вполне определенно встал на путь превращения ЦКК не в орган, способствующий разрешению и изживанию конфликтов внутри партии на основе соблюдения ее Устава и Программы, а в орган борьбы с любой критикой политики исполнительных органов партии. Произошла абсолютизация и фетишизация принципа единства партии, когда в жертву этому принципу приносились все остальные принципы организации партии.
Тем не менее такой выбор Куйбышева не стоит расценивать лишь как стремление «затянуть гайки» и утвердить непогрешимость партийных руководителей. Для него были и более веские основания – партия, представляющая интересы меньшинства населения (а рабочие в СССР того периода были явным меньшинством), не может удерживаться у власти на основе последовательно проводимой демократии. Достигнутый на основе новой экономической политики компромисс с крестьянством вовсе не означал поддержку крестьянами программных целей РКП(б). И чтобы обеспечить хотя бы терпимость общества к проводимой РКП(б) социально-экономической политике, нужна была высочайшая степень сплочения правящей партии, исключающая колебания и разногласия в процессе проведения политического курса. Этими разногласиями неизбежно будут стараться воспользоваться непролетарские слои общества, чтобы оказать на партию влияние в духе защиты собственных интересов. Подобная логика политической ситуации в СССР и определяла усилия тех партийных руководителей, которые стремились обеспечить монолитность партийных рядов любой ценой.
