А гость пробовал на вкус слабость молоденькой, похожей на ребёнка женщины, разглядывая её босые ступни, высокие в подъёме, растрёпанные волосы такого же платинового цвета, как у отца, грудь, упакованную в брезент студенческой куртки.
— Представляете, он уснул. У меня на руках, едва успела раздеть. — На сцене вновь появилась Катерина Аркадьевна, спокойная, шикарная в новом платье, словно сотканном из воздуха. Лера встретилась взглядом с мамой и тут же сбежала — вверх по лестнице, в спальню родителей, а к её спине, как новый значок, прилипло мамино отвращение к стройотрядовской куртке. Отвращение, которое Катерина Аркадьевна никогда не скрывала. Гость Валерий тоже взглядом проводил Леру, скорее девчонку, чем женщину, и улыбнулся её родителям. Галантный офицер прошлого века.
Какой ужас! Он смеялся над ней. Конечно, посмеялся: ветровка — пыльный мешок, обвешанный значками, а на юбке косят швы и вытянут подол. Так говорят зеркала на дверях старинного платяного шкафа. Мамины зеркала никогда не врут. Лера была уверена. И потому теперь прятала от них пыльное хмурое лицо.
Дверь спальни отворилась без звука.
— Леруся, сонычко моё, звёздочка моя, прошу тебя, успокойся. — Мамины слова слаще аромата роз. — Папа так ждал тебя. Он варит бешбармак, он и Валерочка. Хочет удивить всех. Сам чистил лук, сам баранину купил, вернее, хотел купить, но ему подарили, четверть барана, представляешь? Соберись, милая, надо переодеться и выйти к столу.
В маминых объятиях Лера размякла и расплакалась так, что слёзы увлажнили косу на плече Катерины Аркадьевны.
— Леруся, плакать нельзя. Ты уже большая. Веки отекут. Глаза потускнеют. А нам надо выглядеть хорошо, просто шикарно надо выглядеть. Раздевайся. Живо. И брось это тряпьё, — сказала Катерина Аркадьевна, запихивая ножкой под супружескую кровать отвратительную стройотрядовскую куртку. — Всё сжечь надо. Я воды тебе студёной принесу, а ты… побыстрее.
Мама-волшебница напоила и умыла доню сладкой колодезной водой, причесала её, как артистку. Недавно сбылась самая заветная Лерина мечта: она похудела, да так здорово, что её фигура приблизилась к маминому размеру. Рецепт тонкой талии прост — несколько месяцев самостоятельной жизни. Поэтому мама, правда, не без труда, но втиснула доню в собственное маленькое чёрное платье. А вот с туфлями вышла заминка. Лодочки Катерины Аркадьевны даже Золушка не натянула бы Лере на ноги, а те Лерины, что валяются на веранде, жёлтые в красные квадратики, займут своё место в печке вместе с остальными предметами сегодняшнего утреннего туалета Валерии Дятловской.
Выход из обувного тупика подсказал, скрипнув дверцей, старинный шкаф. В глубине его владений нашлись туфли на шпильках, которые один раз надевала мама Катерины Аркадьевны. С тех пор, без малого тридцать лет, они ждали своего часа, и вот он наступил. Лерины ножки идеально уместились в бабушкины туфли, которые сделали новую хозяйку почти невесомой.
Катерина Аркадьевна ощутила себя художником, сотворившим шедевр. Несколько маленьких штрихов: пудра, французские духи, — и можно покорять мир.
— Да, Лерусь, вот ещё, браслет надень, — сказала Катерина Аркадьевна, стягивая с запястья «слёзы дракона».
Лера спрятала руку за спиной, точно как Алька сегодня утром:
— Нет, мама, это твоё, это тебе…
— Не спорь. Не спорь сегодня со мной, — сказала мама, защёлкивая браслет на руке дочери. С первого этажа послышался голос Николая Николаевича:
— Девочки! Бешбармак на столе. Ау, так сказать. Ждё-ё-ём!
Девочки замешкались у двери спальни.
— Доня, ты улыбайся. Красиво улыбайся, искренне. И взгляд не отводи. Поняла? — шепнула Катерина Аркадьевна, поворачивая ручку двери. — Доня, ты смотри, всё время улыбайся, держи улыбку. Ну, с богом! И затылок тяни…
Лера вышла на свет. Свет повёл её по лестнице на первый этаж, к праздничному столу, где стояло папино блюдо, на котором возвышалась гора из кусочков мяса, осыпанная кубиками припущенного в бульоне лука. Над горой, как восточный маг, шаманил папа, направляя к своему лицу исходящую струйку дыма, похожую на прядь бороды Хоттабыча, и жмурясь от удовольствия. Единственный гость тоже потягивал мясной дух.
А по лестнице вниз плыл свет. Гость прищурился, через мгновение его глаза распахнулись, и он не поверил им, бросил взгляд на колдующего профессора и, не найдя ответа, опять уставился на лестницу. Свет падал на покатые плечи, скользил по очерченным бёдрам и обволакивал точёные лодыжки…
Заметив равнодушие к своему труду единственного гостя и поклонника восточной кухни, профессор насупился. Но в следующее мгновение мастер кулинарии и сам позабыл о своём ароматной шедевре, разглядывая свет, вьющийся по ступенькам.
