Потом всех завели и усадили в актовый зал с большим желтым пятном на потолке, будто там кто-то обоссался.
Поверить поэтам, так у нас весь город заставлен аптеками, и возле каждой – фонарь.
Не то аудит, не то идиот.
За деревьями лежала тягучая осенняя река.
Свою любовь она держала на коротком поводке.
Пианистка по-бабьи сыграла три вещицы Шопена: старательно и без ошибок. Словно вслух зачитала ноты.
Откуда-то сбоку прошагало на сцену маленькое стадо виолончелей.
Оркестрантам слегка мешал рояль. И все же мало-помалу из их игры возникла картинка вроде журчащей речки с крутым песчаным берегом. Обрушив его гневом иерихонской трубы и немного помолчав, Создатель заговорил с нами голосом нежной флейты.
Новая жизнь занялась в виолончелях, потом ее подхватили скрипки, а там уже и все, все, все.
Дирижер, казалось, хотел обнять орган.
Через мост шла, уткнувшись в книгу, девушка, и мое писательское сердце возликовало. Но поравнявшись, обнаружил, что это она поедает гамбургер из раскрытой картонной коробочки. Это была читательница бутербродов.
Все равно куда идти – земля круглая.
Маленькой серебряной вилочкой он старательно извлекал из раковин, покручивая внутри, вареных улиток – так в детстве, засунув палец в нос, добывают оттуда козявок…
Висломудый Сатир.
…и барствовал в стихах.
Разочаровавшись в жизни, кот улегся на подоконнике.
В углу комнаты стояло что-то страшное, вроде водолаза.
Больше всего он любил жену, Родину и деньги.
На каникулах он подверг себя сонотерапии, постепенно перешедшей в сонную же болезнь.
Бритоголовый, в черных очках, похожий на палача.
Слух обедавших в арабском ресторанчике услаждало что-то вроде смеси попсы с намазом.
Повар плюхнул на пыльную от муки доску похожее на молочного поросенка тесто.
Женщина – это любовь, данная нам в ощущениях.
Синяя тень моста перечеркивала замерзшую реку.
Путешественник – человек, которому есть куда вернуться. А этот просто бродяга…
Не то бедуин, не то бабуин.
Такой дряхлый, что уже не мог выговорить слова «альцгеймер».
Тапер окончательно запутался в нотах и еле выплыл с жалким обрывком мелодии, застрявшим в клавишах, точно укроп в зубах.
– Один богатый египтянин, с которым я познакомился в Лондоне…
Если ты молод и ночью не собираешься спать…
У метро молодой человек со светлой бородкой и внешностью послушника совал в руки прохожим рекламные листки ювелирного бутика.
История о том, как Буратино съел Чиполлино.
Короткое время на стыке зимы с весною, когда наверху, в ветвях, уже намечается новая жизнь, а из-под снега обнажается пожухлая прошлогодняя смерть.
Заупокойную отслужил о. Виссарион Мотоциклетов.
В приемной скучала секретарша с такими сонными глазами, что мне показалось, я ей снюсь.
Рабочий поселок миллиардеров на Рублевском шоссе.
Олигарх его обласкал и даже угостил женщиной.
В хрустале маленькой толпой стояли тюльпаны.
В кресле дремал черный кот, скрестив ноги, как дохлая балерина.
Раковина была такая старая, что в ней уже умолкло море, сколько ни прикладывай к уху.
Эротический клуб для тех, кому за шестьдесят, «Сусанна».
Мальчишкой он стрелял из рогатки по велосипедистам, а когда вырос, сделался литературным критиком.
Маникюрша знала о своих клиентках всю подноготную.
В коридоре рядком сидели барышни и гляделись, как в зеркальца, в мобильные телефоны.
Навстречу ему шли юные Адам и Ева, по очереди кусая яблоко.
Сверху на них поглядывал Господь, сидя на своем надувном облачке.
У лифта ему повстречалась женщина с таким растерянным лицом, точно сообразила, что вышла из дома не в тех туфлях.
«Зрелище хлеба» (натюрморт).
У него был забитый вид, как у тех испуганных мужичков, что волокут на вокзалах за своими женами тяжелые клетчатые сумки, – хотя он был не женат и с пустыми руками.
К блюдечку вышел кот такого важного вида, словно приехал на «мерседесе».
Это было очень современное здание, на первый взгляд целиком состоящее из лестниц.
Долго и нудно говорил с трибуны, а потом вдруг энергично отрубил:
– Вот и все!
Это как читать прошлогоднюю газету.
Заброшенный дом был как тот утопленник на берегу Пехорки с лицом, запрокинутым к палящему солнцу, и копошащейся в ноздре зеленой мухой.
Корм пищевой.
Официанты бегали, разматывая подносами табачный дым.
Арбатский художник нарисовал его с таким волевым подбородком, что будь это правда, вся жизнь пошла б иначе.
Двубортный молодой человек с портфелем.
Это были такие старые и заслуженные туфли, что он их не выбросил, а предал земле.
В кресле, лежа по стойке «смирно», дремал старичок.
В синем небе над церковью летел, кувыркаясь как голубь, подхваченный ветром бумажный листок – пересек обе Никитские и отправился, то вспыхивая в лучах солнца, то пропадая, в сторону Тверской. Так могла бы лететь страничка Евангелия – тем более что был Великий Четверг и на колокольне как раз ударил колокол.
Солнечный прямоугольник окна с переплетчатой тенью переместился внутри храма и накрыл фреску со св. Петром, отчего тот вновь оказался за решеткой.
– Через воск и свечу даже пчела воздает хвалу Господу!
Звук колокола, протяжный, как закат.
