Пожилой джентльмен в клубном пиджаке курил на балюстраде трубку, пуская дым такими ватными струями, что на него было приятно смотреть. Так в детстве мы любовались паровозами, солидно сверкавшими пуговичной латунью и пыхавшими круглым паром из-под усов.
Не то общенациональный лидер, не то общенациональный дилер.
– Раньше я бегал от жены налево. А теперь налево… думаю!
Это был задумчивый и малообщительный юноша, какими бывают мальчики-книгочеи, вечно погруженные в придуманный мир, даже когда и не уткнулись в книгу, – только этот вообще ничего не читал, и о чем он мечтал, уставившись в пространство, неизвестно…
Поселок укрывали теплые стеганые облака.
Ветер налетел с таким стоном, точно на небе отворили скрипучую дверь.
Одна из тех маленьких прилипчивых дамочек с внешностью старой обезьяны, что в молодости были смазливы и сохранили с той поры игривую манеру в обращенье с мужчинами, довольно смешную в их нынешнем положении.
Сидела, призывно выставив из-под юбки тощую мускулистую ногу.
– Оно, конечно, зубы выпали, зато ногти грызть перестал…
Коренастая продавщица передвигала в витрине лавки голый женский манекен, поддерживая его за те места, за какие обычно хватает мужчина.
По-стариковски, весь в джинсе.
И принялся читать, водя по написанному желтоватым пальцем.
Из сизых туч золотыми клиньями расходился свет – в старину такими гравюрами любили украшать титульные листы томов in folio, да и теперь казалось, что книга еще впереди…
Из-за высоких каблуков женщины ходили вокруг него на цыпочках.
У товарища Сталина был синий карандаш и был красный. Красным он написал «Краткий курс ВКП (б)», а синим – «Книгу о вкусной и здоровой пище».
Как у всякого, пьющего воду, запрокинув голову, у него сделалось глупое лицо.
Из тех мужиков, что умеют взглядом на бабах лифчики расстегивать.
Сошедший с самолета восторженный итальянец упал на колени и поцеловал Святую землю, не смущаясь тем обстоятельством, что целует железобетонное перекрытие второго этажа аэропорта имени Бен-Гуриона.
Иерусалимская церковь Девы Марии располагалась в подземелье и была сплошь увешана паникадилами. Как потолок магазина «Свет» люстрами.
В ночном дворе вскрикнула машина – может, что приснилось.
В окно пахнуло землей и сыростью, как пахнет сад после хорошей поливки.
У него было ощущение, что он ходит по дну глубокого колодца. И только задрав голову, видит через водяную толщу светлый кружок неба далеко вверху.
Ночью ему приснилось, что у него все руки в веснушках.
Те месяцы, пока в нем ворочалась, не складываясь, эта длинная мысль, он глядел на мир словно из поставленного на ремонт, загороженного лесами дома, где из окна видишь вместо неба дощатый испод настила и все вокруг затянуто тусклой зеленой сеткой. А потом их вдруг убрали, и разом открылась сверкающая ширь – и небо, и горизонт.
– А вся одежа на нем – сплошной винтаж: дыра на дыре, заплата на заплате.
Пока я обкапывал жасмин, Господь послал мне птичку: она спорхнула на рыхлую землю под кустом и одобрительно посмотрела на меня круглым глазом.
А мы сидим себе в саду, наслаждаясь переменной облачностью…
По тропинке, держа двумя пальцами синюю пятидесятирублевку, шел за чекушкой старик.
На небе происходила борьба хорошего с отличным, и в результате к обеду хлынул дождь.
За обедом он ласково наклонялся к теще и говорил что-нибудь вроде: «Ну вот, Ираида Всеволодовна, в каком доме престарелых вам подадут суп с брокколями, баранину со шпинатом и мусс…»
Такая жарища, что даже коты расстегнули шубы.
За неделю засухи березка вся пожелтела – точно посреди сада поставили золотого истукана.
Мыл у колодца дыню, как младенца, поливая на весу. А взрезав, почувствовал себя форменным Иродом…
После попахивавших пивом русских землекопов, безбожно перекосивших будущую выгребную яму на месте стародавней помойки и разве что не поминавших бедного Йорика, когда из земли появлялась очередная целлулоидная головка или рука из древних захоронений, пришли страшные чуваши с перебитыми носами и в наколках, зато с хваткими руками, и в три часа, без перекуров, возвели новенький дачный сортир.
С деревьев сыплется отвердевшая листва, а звук такой, словно кто-то ходит там по веткам.
Между туч пролегла извилистая голубая щель, точно ангелы, разделившись на греков и персов, играют в Фермопилы.
И переложил на соседнюю грядку дружественного дождевого червя.
Разразилась такая тяжелая гроза, что казалось, по небу ездят танки.
Упало яблоко, и следом за ним просыпалось немножко желтоватых листьев.
Старик в пледе сидел на скамейке между двумя кошками, как украшенный львами вход в старинный особняк.
Нет музыки лучше тишины.
Почти каждый день проходя мимо церкви, он останавливался у выложенного мозаикой образа Николая-угодника перекреститься и заглянуть ему в доброе лицо. Но однажды в конце лета обнаружил, что святой смотрит на него не ласково, а печально. «Просто, – подумал, – так тень падает». Но и на другой день, когда он вышел из дома пораньше, глаза с залитого солнцем лика глядели грустно. И даже появилась скорбная складка губ.
Она выговаривала так: «пироженое»…
