Где-то в небе журчал самолет, он посмотрел в ту сторону, но увидел только беззвучных ласточек.
– Приезжали тут на джипа́х.
Редактор журнала походил на перекормленную курицу. Там склюнет у автора словечко, тут фразочку лапкой разгребет. Видно было, что словесность ему осточертела.
Отчего-то на официальных похоронах всегда больше мужчин, а на обыкновенных – женщин.
По дальней стороне улицы шел, как мне было показалось, седеющий джентльмен с букетом. Но это из-за его плеча выглядывала белокурая вьющаяся голова юной спутницы.
За тонированными стеклами служебного автомобиля мир представлялся тусклым и безрадостным.
…и занимались там заседательным трудом.
В какой-то момент жизни он, к ужасу своему, обнаружил, что страшно поглупел. Но после, к ужасу окружающих, перестал это замечать.
Подумал, что потемнело в глазах. А это на солнце налезло облачко.
И тут ему явился Саваоф, весь в облаках пара, точно паровоз «Иосиф Сталин».
– Ну, был бы я птицей. Вот и сидел бы сейчас на проводе…
Из тех московских семей, которые ничего не могут купить в антикварном магазине, но могут там кое-что продать.
Она явилась ему на жизненном пути и сразу загородила полмира.
Бедный Гоголь в новенькой башмачкинской шинели от правительства СССР вынужден целыми днями глядеть на автомобильный туннель под Арбатской площадью.
– Я с нею танцевал. У нее даже спина глупая.
Никаких микробов нет, их аптекари выдумали. А все болезни – от простуды, плохой еды и старости.
11 сентября, когда в Нью-Йорке бастовали ангелы-хранители…
Город Межеумск.
Горний козел.
Ангел спустился к нему из-под звездного небесного купола по веревочной лестнице, как цирковой гимнаст.
Все люди умеют проходить сквозь стены. Но лишь там, где двери.
Курить – вредно. А не курить – скучно.
Проснулся в том настроении, в каком обычно люди бросают все и отправляются в кругосветное путешествие.
– Бой-баба. Слона на скаку остановит.
Не то парадиз, не то паразит…
В Египте я видел, как танцует человек-волчок. Глядеть на него кружилась голова.
И написал для детей сказку «Мышь в сапогах».
На перевернутом ящике, накрыв его газеткой, мужики быстро воссоздали натюрморт Петрова-Водкина «Селедка», дополнив утроенной копией его же натюрморта «Граненый стакан».
Ко мне на крышку гроба присядет бабочка, вот увидите. Только умереть надо летом.
На поле опустился такой густой слоистый туман, что, идя, казалось, будто разрываешь грудью марлевые бинты. И даже слышно, как они трещат.
Осенний парк отражался в пруду, как в крышке рояля.
В Риме, где барочных церквей больше, чем бензоколонок…
Гостиничная старушка пыталась сварить мне на завтрак кофе, но все отвлекалась на телевизор в углу, пугавший ее домашними и зарубежными новостями.
Очарованье римской нищеты.
С надорванной бумажной афиши мне улыбалась половинкой улыбки Мисс Италия.
Над гребнями дальних холмов тут и там висели плоские зеленые облачка пиний на истонченных расстоянием до невидимости стволах.
Часы флорентийского собора, идущие в обратную сторону, вот-вот вернут меня в Средневековье.
Данте в своих всегдашних наушниках, как летчик Чкалов.
Нестрашный Суд итальянского Возрождения.
Угластые флорентийские дома.
Гробница вроде мраморного банкомата с горельефами на боках.
Модель Боттичелли, одна и та же на всех картинах, временами беременная. Я долго стоял и мысленно переводил его волхвов, ангелов, евангелистов и мадонн обратно во флорентийцев и флорентиек.
Утренняя Флоренция пахнет мылом, которым моют каменные плиты улиц и подворотен. Вечером они будут снова пахнуть мочой.
И быть задавленным юной флорентийской велосипедисткой…
Небо разглядело, что мы с зонтами, и отменило дождь.
У него ума лопата.
Слепой просит милостыню, а между делом тянет носом, пересчитывая по запаху духов, сколько мимо прошуршало женщин.
Так и ходил: на балет – с биноклем, на концерт – со слуховым аппаратом.
О людях он судил по себе и оттого был о них прескверного мнения.
Опера была поставлена с таким размахом, что впору следить за действием не в театральный бинокль, а в полевой.
Создатель вездесущ. Это его голосом ежевечерне в тысячах концертных залах кричат, стонут и шепчут оркестры.
Страдал несварением духовной пищи.
Выйдя на пенсию, подготовил к печати пухлый том «Избранные доносы и славословия».
…и босиком переступила через сброшенное платье, как через лужу.
Влюбленные вечно путают душу с телом.
Лично мне надежду на спасение подает тот греховного вида полосатый кот, что сидел под апостольским столом во время Тайной вечери. И кушал рыбку.
Глауберова соль земли…
И покрасил кладбищенскую оградку в веселенький голубой цвет, чтобы приманивать ангелов.
В доме не было ничего, кроме денег.
Он посмотрел сквозь меня, как олигарх сквозь официанта или охранника.
Выставленные на аукцион экспрессионистского толка картины воспевали такое уродство, что висеть могли только в самых изысканных интерьерах.
Говорил слегка дребезжащим фарфоровым голосом – точно чашка с трещиной.
Теперь у нас вместо красоты – дизайн.
Заглянул в кофейную чашечку, обнаружил, что та пуста, и с сожалением от себя отодвинул.
Пианист с опаской трогал пальцем оскаленную пасть рояля.
