– Вы здесь за кем-нибудь замужем?
Утром бреешься перед зеркалом, и на тебя смотрит помятый стареющий обыватель. А вечером в ресторане зайдешь вымыть руки в туалет – отражается самоуверенный баловень судьбы.
– Сударыня, деньги пройдут. А колечко – останется.
И плюнул ей в доброе славянское лицо.
В вазе стояли прутики вербы, и по всему дому пахло мокрым деревом, как на причале.
На станции метро возле бронзовой колхозницы с бронзовым петухом кого-то поджидала, уткнувшись в книгу, девушка, время от времени отлеплявшая глаза от страницы и обводившая платформу таким равнодушным взглядом, что сразу видно: ждет подружку.
«Комната приема пищи».
Будучи Еленой Викторовной, она просила называть себя Элей, и произнося это имя, он всякий раз чувствовал привкус английского пива во рту.
Он уже отчаялся ее повстречать, и тут она явилась ему на залитом солнцем весеннем тротуаре в виде круглолицей девушки с огромным букетом коротких желтых тюльпанов, который прижимала, обхватив руками, к животу. Но она прошла мимо – к подземному переходу. Где вставила цветы в поджидавшее жестяное ведро и принялась продавать по 60 рэ за штуку…
– Не могу! Не могу! Еще! Не могу! Еще!..
Дождавшись своего мига, музыкант в дальнем углу ударил в тарелки, высоко подняв их над головой, чтобы все видели.
– Да, говорил что-то. Не то о геополитике, не то о гомопоэтике.
Среди мокрых черных ветвей разом расцвели три юные яблоньки – словно три рослых ангела в белых одеждах зашли в сиротский голый сад.
Театральный бинокль был дешевенький, китайский, и все актрисы казались в нем косорылыми.
Поэт Нарциссов.
Журналист Костюмов.
И вошли в рощу, тихую и светлую, как больница. И березы стояли там, как калеки в бинтах…
Со стороны поля доносилось такое тарахтение, точно там мотоциклист въезжал на небо.
Птицы на развороченном трактором поле таскали длинными клювами червяков, как китайцы палочками.
Вспоминали о временах не то застоя, не то застолья.
Воробей, усевшись на отцветшую ветку, принялся за десерт: клюнет – чирикнет, клюнет – чирикнет…
Моспищеторговские повара, начитавшиеся Книги о невкусной и нездоровой пище.
Сухари оказались из очень твердых сортов пшеницы. Сломал зуб.
Наум Давидович и Алик Голиафович, совладельцы фирмы.
С возрастом перезабыл все карточные игры и перестал отличать мам от дочек.
Путал электорат с электролитом.
К старости он уже не мог писать и только все перечитывал свои прежние рассказы и плакал над ними.
Воздух наполнился птицами и бабочками.
Она села лицом к морю, а он спиной. Но море отражалось в ее лице.
Это была большая тихая гостиница, и в ней было совершенно нечего делать. Но им и не надо было ничего делать.
Чуть наклонив набок голову с неразрушимым пробором, длинный молодящийся француз с розовыми щечками молча следил за полетом чаек.
Они сидели так долго, что солнце заползло полосой на скатерть, потом засверкало на бокалах и наконец добралось до его руки, заставив вспыхнуть золотой перстенек.
Девушка в рецепции говорила на обычном языке международных отелей – как бы английском, но без артиклей и с перепутанными временами глаголов.
В турецком ресторане прислуживал вылитый молодой Маяковский в черном фраке. И хорошо прислуживал!
Щегольские французские старички и суетливые поляки.
Задумался о тех временах, когда был таким маленьким, что еще не доставал до барной стойки.
Девушка состояла с кем-то в переписке и весь вечер провела в дальнем углу гостиной, осветив лицо экраном мобильника, то улыбаясь, то хмурясь, то глядя задумчиво в телефон.
Небо в известковых облаках.
Тот час в смеркающемся парке, когда заигравшая в ресторане музыка влечет гуляющих, как мошкару на свет.
В торце коридора висело зеркало в такой роскошной золоченой раме, что они свернули в сторону, не смея в нем отразиться.
Официанты подходили просто из вежливости и тут же про них забывали, отойдя.
Бармен высился за необъятной стойкой, как Сталин на Мавзолее.
Под руку он вел женщину с изумительной линией бедра и омерзительной улыбкой.
Теленовости, как всегда, состояли из спорта, биржевых котировок и немножко про Иран.
Сквозь узкую щель в облаках глядела луна, как глаз Чингисхана.
Они все время то пьют, то вспоминают, как пили.
– Пора уезжать, загар показывать.
Едва шевеля крыльями, пролетела чайка.
Солнце было как раз у нее за спиной, так что казалось, он целую вечность идет к ней вдоль растянувшейся на песке тени ее и без того длинных ног.
Спортивный автомобильчик «люкс» – уже с блондинкой в комплектации.
На плечах его элегантно болтался безумно дорогой пиджак из полосатой материи, какой прежде обтягивали матрацы.
…И чтобы вечно слышать женский смех.
Судя по всему, Господь отправил облака на перелицовку.
Подумать только: и среди всего этого холода и мрака летает Земля, обложенная бережно ватой, как елочная игрушка…
И отправились
Стало попрохладней, и по саду запорхали бесшумные бабочки.
И был уличен в пособничестве комарам.
По истертой ногами мраморной лестнице взбирался старик в майке и генеральских штанах.
Солнце закрыло облачком, и солнечные часы остановились.
