Ударник в белой рубахе что-то ворошил в своих инструментах, скворча железом, как тот толстовский мужичок.
Слишком крупные черты лица проступали у нее даже под макияжем.
Путал саксофон с саксаулом.
Сложил программку и при этом так глубоко вздохнул, что в обнимавшей плечи спутницы лисе образовалась и исчезла серебристая меховая воронка.
В сочинении Шостаковича, датированном 1937-м, мне почудился Сталин на боевом слоне в окружении ангелов на мотоциклах.
Только научишься сдерживать себя, как уже пора учиться сдерживать мочу.
Уж и либидо лебедой заросло…
На ночь взялся было читать детектив, но там оказалось столько персонажей с одинаково иностранными именами, что скоро в них запутался и бросил книгу под кровать.
Исаак Крендель, мастер русского натюрморта.
Середину музейного зала занимал костяк кашалота на никелированных подпорках, а в боковой витринке приютился скелет капитана Ахава на деревянной ноге.
Потом мы пошли полюбоваться похоронами.
Две девушки напротив всю дорогу что-то друг дружке рассказывали – разобрать можно было только слово «мужчина» в разных падежах.
На улице столько разноцветных огоньков, что чувствуешь себя как внутри новогодней елки.
А что, если Господь создал мир не от любви, а из любопытства?
Паркет такой рассохшийся, что скрипит, когда по нему ходит кошка.
Рояль задвинули в дальний угол оркестра, и он там до поры дремал позади контрабасов, как боевой слон за шеренгой деревянных латников.
Внутри высокого конуса из серебряной мишуры, изображавшего новогоднюю елку перед торговым центром, поселился бомж. И время от времени выходил оттуда, как Дед Мороз. Там же на груде ветоши спала его Снегурка.
…А выпив с гостями, изображал, когда попросят, муху. Да так похоже! Кружил вокруг стола, жужжал, потирал передние лапки, даже и задние умудрялся почесывать – все от смеха со стульев падали…
Комната отражалась в зеркале с тусклым золотым багетом, отчего имела немного музейный вид.
В углу пивной сидел с кружкой пива заграничный немец, загримированный под типичного бюргера.
Дожидаясь начала концерта, симфонические оркестранты в своей яме наигрывали джаз.
– У нее врожденный книксен.
Пианист раздвинул фрак, показав круглые шелковые ягодицы, уместил их на квадратном стульчике и заиграл.
Большой аквариум в углу ресторана был битком набит скучными надутыми пираньями – вроде толпы в троллейбусе, все в одинаковых серых польтах.
Еще пришла молодящаяся бабенка в брандмайорских штанах.
В наступившем веке он был одинок, как еврей, забытый тогда в пустыне.
– Положишь на постное скоромное, вот тебе и бутерброд.
Пришли монтажники с ухватками шекспировских могильщиков и за полтора часа собрали из груды досок что-то вроде мебели.
Ну положим, питалась Дюймовочка нектаром. А подтиралась, что ли, розовым лепестком?
Ждешь, пока жена доразложит пасьянс, чтобы сказать ей важное. А кошка ждет, пока кончу курить и примусь ее гладить. А жена ждет, когда пасьянс сойдется. А жизнь проходит…
Дорогу в жизни она пролагала своим крутым бедром.
– Возьми «Шанель», иди домой.
Что ни год, у всех моделей новый цвет, новый дизайн. Дай им волю, они и небо поменяют, и облака.
Сказка дедушки Феликса: «Посиди в избушке Лубяной, потом в ледяной, а уж после – в земляной…»
– Оставил где-то трость. То ли ноге лучше, то ли голове хуже.
Ударили трубы, и дирижер заскакал на своем помосте.
В первом ряду все сидели с букетами в руках, как в похоронном автобусе.
Когда приглашенная знаменитость со своей скрипучей скрипкой убралась со сцены, оркестр облегченно вздохнул и заиграл повеселее.
Общество защиты подушек.
Из тучки на землю высыпался снег – и в том месте в облаках сделалась голубая дырка, как в наволочке.
На сугробы вокруг дома откуда-то намело прошлогодней березовой листвы. Но это только показалось: напа́дала отставшая за зиму от стен желтая краска, которой летом красили мастера-халтурщики.
Гуляли по заснеженному лесу, как по рождественской открытке.
Сухая повалившаяся ель с неловко подвернутыми ветвями походила на скелет Левиафана, застрявшего в подмосковном лесу, еще когда здесь было море.
Человек за соседним столом подцепил на вилку целый ворох салата и потащил в рот – точно воз с сеном въезжал в ворота.
Родить ребенка, посадить дерево, написать книгу. И еще – разобрать кладовку…
Джаз – тоже хвала Господу. Благодарность за грехопадение…
Пианист ударил по клавишам и отдернул руку, будто обжегся.
В Петербурге, где вместо неба – беленый потолок…
– Его старуха-процентщица топором зарубила.
– Правда?!
– Нет, конечно. Киллера наняла.
Трактат кота Мурра «О божественном происхождении сливок».
Он говорил в зал, а сам смотрел, как в ухе какой-то миловидной женщины в дальнем ряду то и дело вспыхивает бриллиантик.
Начитался «Лолиты» и нашел себе школьницу с прыщавыми ляжками.
Геи и гейши.
Боком на скамейке сидел старичок в коричневом пальто, до того засалившемся, что казалось кожаным.
И написал там «Концерт для хора овчарок и лагерного рельса».
Тех, за которых я молюсь, Господь и без имени отыщет среди явившейся к Нему толпы.
Вечером посидел в ресторане один. Отрепетировал старость.
