Явился ноябрь, как скупщик краденого, и обобрал деревья.
На его лысой голове уцелел единственный крошечный хохолок вроде интимной стрижки.
Полагал, что боевая машина пехоты – это полевая кухня.
Всякий раз он просыпался с ее именем на устах:
– Верка, падла!..
И захлопал ладонями сразу по всем карманам, пытаясь утихомирить заверещавший мобильник – вроде мальчишки, пытающегося ухватить пойманную было, да ускакавшую лягушку.
Там есть дверца в небе…
Я такой старый москвич, что уже знаю в лицо все троллейбусы на Садовом кольце.
Вынула из маленького кожаного саркофага помаду и принялась наводить на губах красоту.
– Он умный?
– Ну да. Для американца…
Слева и справа в самолете спали, надев на шеи что-то вроде подкладных резиновых суден.
Многоярусный сад ниспадал к воде зелеными руладами.
В завершение пейзажа над горами повесили аккуратненькие облачка, как на китайском термосе.
Проплыла длинная рыба в одном черном ажурном чулке.
И тут пляжный развлекала заорал истошным муэдзинским голосом: «Вол-лей-бол!»
Толстая русская девица с глупой добротой на лице.
– Конго, танго, манго… Словом, все экзотическое.
У древней каменной стены с прорезанным в кладке окошечком кассы жалась стайка итальянских монахинь в крахмальных салфетках на головах. Издали было похоже на стол, сервированный на шесть кувертов.
Когда женщина говорит с тобой по-английски, у нее совсем иная мимика.
Ближе к полудню облака маленькой отарой засеменили по египетскому небу за горизонт в сторону евреев. Солнце на выцветших небесах осталось в полном одиночестве.
Постель в гостинице была такого размера, что сама напоминала Синайский полуостров. Через Суэц от нее располагалась тумбочка с настольной лампой.
– Душенька моя! Довольно ли телонько твое?
Сказать по правде, лучшие часы моей жизни прошли за едой.
Дверь в духоту сауны открылась, и вошла голая груда мускулов с маленькой головкой, вылитый Геракл.
К старости на плечах у него выросло что-то вроде серых эполет.
И кушал там индийское блюдо, похожее на что угодно, только не на еду.
По субботам он иногда ходил играть в профессорский преферанс, где при шестерной закладываются на шесть в лапу, а вистуют разве что при козырном марьяже.
К ней подошел кто-то в бабочке, не то поэт, не то официант.
Кто был в смокинге, кто в розовом пиджаке поверх футболки. Публика разнообразная…
На подмостки поднялся омерзительно красивый молодой человек и принялся выводить стихами что-то вроде арий.
Это как в платной сауне: сидеть душно, а выйти жалко.
Такой бедный человек, что у него был всего один комплект пуговиц, и он всякое утро перешивал их на новую рубашку.
Светившиеся желтым окна на розоватом фабричном здании обозначали будний зимний день.
– Будете так со мною обращаться – опрощусь! Как Лев Толстой, опрощусь!
Вороны, воробьи и прочее небесное воинство.
Старый почерневший тополь стоял в обнимку с березкой, как инвалид с медсестрой.
А ночные автомобили все ездили и ездили за окном, разбрызгивая снежную грязь и сырость.
… и смыл с себя под душем старый год.
Живу как в музее Клода Моне. Вечером – сине-розовый снегопад за окном гостиной изображает по ту сторону реки пелену перед зданием Парламента, только без чаек; утром любуюсь из спальни высотным зданием Руанского собора на Смоленской площади, тонущим в золотом тумане.
– Ну, а теперь полный полуоборот, девочки. И раз-два-три!..
С рекламного щита улыбалась красивая модель с шоколадной кожей – не менее 70 процентов какао.
Сел в уголочек, любуясь на танцующих людей.
Театральный критик Ахиллесов-Пятов.
– Обстановочка у нас аллергенная, канцерогенная, криминогенная…
В своих жокейских штанах с кожаным задом он походил на павиана.
Я смеюсь над вашей иронией!
В переулке не было ни души, ни в одном окне загромоздившего его здания не горел свет, и только слышно было, как в мертвой каменной глубине зазвонил телефон – и звонил, звонил, потому что там было некому отозваться.
Завел часы, чтобы время шло побыстрее.
В ту зиму модницы обулись в подобие замшевых валенок, отчего сделались поменьше ростом и поуютней.
Протискиваясь к бару через толпу, помимо воли станцевал с десятком женщин.
Он еще прелюбодееспособен.
И умер от передозировки жизни.
Рассказал про парижский магазин, где продаются пиджаки всего по триста евро, занял тридцать рублей и уехал.
И на шестой день, устав наливать в блюдечки молоко и поняв, что кошки бесхозны, Господь создал им в услужение человека. По образу своему и подобию.
На фуршете толпились люди массовых профессий, вроде спортсменов, писателей и кинозвезд, а также штучные банкиры.
Не то аллегория, не то аллергия.
Села на откидной стульчик, съела дольку яблока, подмазала губы и принялась слушать мессу.
Живопись была во всю стену, к холму, на котором Он восседал, теснилась толпа воскресших в белых подштанниках.
Смерть смертью, а жить надо.
Прохожие отбрасывали размытые тени, как всегда бывает в туманный день.
Из идущих порознь людей на бульваре слепилась толпа. Как в симфоническом оркестре: каждый играет по кусочку, а выходит сплошная музыка.
