В свою лекцию он мимоходом вставлял то тут, то там словечко по-латыни, словно выругивался.
Из-за занавеса виднелся черный круп рояля.
Управился со всеми делами, устроил быт, и дни пошли такие безликие, как ненадеванные ботинки.
Проктолог – это ларинголог наоборот?
– Вот до какой науки дошла техника!
По Кремлю с путеводителями в руках бродили татаро-монголы, приглядывались…
Повсюду на столах, комодах и подоконниках у нее стояли в вазах свежие цветы. Точно в доме покойник.
Всю сцену заполонил оркестр, и только в глубине пустовало место органиста, похожее на маленькую трибуну.
– И вечно пристает со своим дурацким сексом.
Курчавый модный писатель выпирал из телевизора, как тесто из квашни. Звук был выключен, и он о чем-то шевелил губами, вспархивая перед собой пухлыми ручками.
Крахмальные салфетки высились рядком, как белые пароходные трубы.
Официантка принесла корявый коричневый сахар в серебряном ведерке.
Бармен зыркнул и спрятался за стеклянной завесой из свисающих перевернутых бокалов.
Спортивные истязания.
Британцы с длинными лицами.
Муниципальный клерк с ростовщическим взглядом.
Мальчик в феске принес кальян и принялся расправлять толстый бархатный шланг, держа его как пожарный.
Старушки-близняшки, в одинаковых черных очочках, малиновых беретах, коротких клетчатых пальто, прошли навстречу, щебеча меж собой и не замечая своей удвоенной старости.
Такая мерзкая сырая погода, что у стула возле балконной двери заныла сломанная еще в 80-е и плохо склеенная нога.
Ближе к старости у него испортился слух, и теперь он различает только женские голоса.
С букетиком сизых тюльпанов в руке.
– Как навалится на меня! Как выебет!
– Мне бы так…
Подумай, каково органу из вечера в вечер слушать пиликающие на сцене скрипочки – и хранить молчание!
Маленький перламутровый бинокль, через который глядели еще на поющего Лемешева.
Виолончелист скосил глаза на дирижера и засунул смычок поглубже в музыку.
Голоса инструментов в оркестре смешивались друг с другом и плыли над головами. И так же смешивались и плыли над креслами запахи женских духов, временами перебиваемые типографским запахом программок.
В юности мне хотелось слушать рок-н-ролл и пить виски с содовой. Вот, я сижу теперь, слушаю рок-н-ролл, на столе сода-виски. Всего-то полвека понадобилось.
Нашла себе друга, долговязого и нескладного, как слово «бетононасос».
Старость начала затоплять его, как невская вода княжну Тараканову – поднимаясь от ног, которые ослабели первыми, к желудку и дальше к груди и голове.
И ангелы пропели ему своими меццо-сопрано…
Вы и вправду думаете, что Всевидящий меня без крестика не разглядит?
А природа-то так и живет по церковному календарю.
Чтобы перейти на ту сторону, приходилось спуститься в такой длинный подземный переход, что в нем еще хранился зимний холод и продавщицы в лавках кутались в ватные куртки.
Вот и американский тополь зацвел мелкими золотыми эполетами и аксельбантами.
В Испанию следует приезжать молодым, розовощеким, полным сил, пахнущим сигарой и духами оставленной в Париже женщины. Как Хемингуэй.
Жили мы так высоко, что прямо под нашим балконом ныряли ласточки и боком летели чайки: так, плавая в маске, видишь вокруг себя рыбок в Красном море.
Гостиница давно не ремонтировалась, и пятая звездочка из намалеванных на фасаде изрядно потускнела.
Хозяева отеля старались выдерживать стиль, и у бассейна отдыхающим прислуживал негр.
Газоны были до того безукоризненны, что мы оставляли обувь на каменной дорожке, чтобы отправиться дальше босиком, как по ковру.
Кривые пальмовые тени валялись на стриженой траве.
Из земли выходил и тут же прятался в собственной листве сухонький ствол бугенвиллеи.
Даже рыбкам сделалось жарко в заросшем осокой прудике, и они заплыли в тень.
А потом мы по неосторожности захлопнули за собой чугунную калитку и оказались снаружи гостиничного сада, как Адам и Ева тогда – без ключа и, можно сказать, без одежды, на пустынном морском берегу.
В качестве местной достопримечательности пейзаж украшали останки тонкой средневековой башни, которые мы поначалу приняли за обломок старой фабричной трубы.
Одинокое плоско подстриженное деревце торчало на холме, как девушка с парасолькой.
Сезон еще только начался, и посреди городского пляжа высились штабеля матрасов в ожидании гостей.
Нестриженые муниципальные пальмы вдоль набережной уныло роняли на стволы свои прошлогодние бороды.
То ли дело гостиница, где к пальмам вызывают специального куафера.
Линялые краски юга.
Утлое рыбацкое суденышко с рубкой, похожей на выбеленный дачный сортир.
Испанцы в бородках. Англичане с газетами.
Кармен со своей сигаретной фабрики.
По случаю летней жары стеклянная стенка кафе была сдвинута углами, и улица в ней учетверялась: разом появлялись толпы одинаковых машин и велосипедистов, а то вдруг целая шеренга девушек в чем-то вроде общего сине-белого полотенца на бедрах и с длинным розовым мазком на уровне груди – войдя в кафе и усевшись за столик, она оказывалась одной-единственной девушкой в полосатой юбочке и розовой блузке и принималась читать меню.
