Испанская речь звучит как стихи, даже когда груболицый папаша выговаривает на пляже отпрыску, уставив в него, как пистолет, волосатый указательный палец. Что говорить о девушке, воркующей в мобильник.
Мимо проследовал праздный испанец с шарообразными икрами и в громадных генеральских шортах с лампасами.
Тем, кто заказал салат, принесли что-то вроде зеленой клумбы с сидящими в ветвях креветками.
То и дело звонил колокольчик повара, оповещавший, что очередное блюдо поспело.
Налетевший ветерок решил, видимо, прибрать со стола и для начала завернул скатерть.
Мне захотелось стать вон тем клетчатым старичком.
Но для буржуазности мне недостает дородности. И многого другого.
«La cuenta, por favor!» – «Счет, пожалуйста!»
Солнце закатилось, и все небо с запада на восток переливалось тусклыми радужными красками – в целом походило на громадного московского голубя-сизаря.
Ночами в гостинице крутили рулетку, и за ранним завтраком можно было видеть бессонных игроков. Одни тыкали пальцами в стол, показывая, кто на какую цифру поставил, а иной задумчиво тянул брют, делая в блокнот пометки.
В кусте над прудом с рыбками покачалась на ветке птичка и улетела, зверски зачирикав.
«Улетел», – поправила моя глазастая жена, различающая на лету воробья от воробьихи.
Но чирикала она все-таки по-бабьи.
Улицы Малаги, с мраморными полами, над которыми, не надеясь на случайное облачко, растягивают от солнца белые полотнища на веревках в виде потолка.
Застекленные балкончики верхних этажей походят на белые дверцы бабушкиного буфета.
Солнце спустилось немного поближе к крышам, стало меньше припекать, рыжебородый нищий на площади завершил сиесту – отряхнул свою бархатную блузу и поправил средневековый берет, сложил остатки ланча в кованый сундук, взгромоздился на него, как на пьедестал, и принял театральную позу со стеклянным фонарем в левой руке и клюкой с бубенцами в правой, и ровно в шесть пополудни, с первым ударом колокола на соседней колокольне, принялся позванивать, привлекая доброхотов. Началась его вечерняя смена.
Автобус атаковала орава престарелых французов, оравших, как китайцы. Или то были бельгийцы?
И углубились во мрак аллей…
В эмирском саду экскурсантов прогоняли сквозь строй кипарисов.
Поднялся ветер, и даже выдавальщик полотенец спрятался в свою дощатую будку.
А большая приталенная пальма у бассейна принялась так раскачиваться, что казалось, вот-вот переломится в пояснице.
Будь я скульптор, изваял бы композицию «Три нимфы, пытающиеся раскрыть пляжный зонт».
Надо бы, чтоб у бассейна выдавали пледы, как в самолете.
От англичанина на соседнем лежаке осталась только книжка с блондинкой на обложке да баночка крема для загара.
К полудню небо совсем расчистилось, и по безупречной синеве расходился лишь водянистый самолетный след и покачивалась сделанная из того же материала половинка луны, сносимые легким ветерком куда-то в сторону Африки.
Вчерашние покеристы разошлись, в фонтане плавает размокшая карточная колода.
И только одинокий байдарочник лопатит море.
Хорошо, наверное, жить в доме с чугунными балконами, и чтобы твое имя было выгравировано на золотой табличке в холле с витой мраморной лестницей и бронзовыми нимфами, держащими фонари по обе стороны ступеней. В двух шагах от готического небоскреба, возведенного полувеком позже.
Романские древности явили свирепобородых святых и деревянных иисусов с такими разбойничьими лицами, точно их творцы ошибкою перепутали висевших на крестах.
А у входа в ампирный билдинг эпохи Франко встречала мраморная девушка без весла.
Ту пору вообще многое роднит с эстетикой нашего сталинского отечества – тут и там героические рабочие с отбойными молотками и даже приглушенные черты фонтана «Дружба народов» на эпических барселонских площадях.
Никакие альбомы не способны передать красоту и величие Гауди. В его дома надо войти и пощупать их глазами изнутри, чтобы они прогибались. Овеществленный в бетоне, кирпиче и глазури праздник. Право: гений, равновеликий природе. Я знаю еще только одного – Леонардо. Ну, и сам Творец.
В его Соборе чувствуешь себя муравьем в стеблях травы. Как и положено.
Почти за всякой старой церковью тут оказывалась маленькая площадь, и на ней неизменно восседал в своем кресле Чайковский вроде того, что у нас напротив Консерватории, – то бронзовый, то мраморный. Ну, или кто-то вроде.
Стояли платаны в камуфляже.
В дальнем конце улицы, как в щель, виднелись кривые стволы бульвара.
В соборе надо бросить монету в автомат, и на время загорается электрическая свечка. Это ж надо было додуматься!
Похолодало, и заморосил дождь, но бритоголовый старый хиппи вышел на мощеную улицу под зонтом в одной черной майке, шортах и вьетнамках, чтобы все могли видеть его цветные татуировки, и крашеные через один в зеленый и желтый ногти на ногах, и серебряное кольцо на мизинце левой ступни.
Сопоставив прежде читанное с нынче увиденным, я понял, что испанцы всегда либо звенят шпагами, либо щелкают кастаньетами. А остальное время вкусно пьют и едят.
