«Дон Херес де Паэлья и его слуга Пескадо», испанская комедия. Такое впечатление, что две недели я только и делал, что занимался переводом этого кулинарного опуса.
А напоследок мы добрели до барселонского порта, где Колумб со своего столба указывает куда-то в сторону Египта или, возможно, Индии, но не той, которую открыл. Если только я не путаюсь в сторонах света.
С годами дощатый дачный дом превратился в живое существо и принялся шевелиться.
Приехал гость на буланом велосипеде.
В детстве все люди казались бессмертными, как деревья в саду. Теперь они начали падать один за другим, и люди, и деревья.
В определителе бабочек для моего сада оказалось бы всего две странички:
Весь месяц валандался со своею заспанной музой.
Из песни матерного слова не выкинешь.
Русский триколор: ты за белых? за красных? или за голубых?
Пока нас не заклевал двуглавый орел…
Радио хрипело, и из всего косяка слов до меня добиралась лишь мелкая рыбешка.
Меж столиков пробиралась официантка с двумя маленькими бокальчиками пива, как с анализом мочи.
Молодая дама с голой спиной и таким густым загаром, что он просвечивал через чулки.
Ее вел в танце вихлявый молодой человек с шарниром в талии.
Ночной самолет сверкнул желтыми иллюминаторами сквозь темные облака, как уходящий на глубину «Титаник», и отправился дальше буравить небо.
Только какая-то птица булькала без конца все ту же ноту, будто выдергивала одну за другой пробки из аптечных пузырьков.
Петел спятил. Петр оторопел.
В роскошной лаковой крыше припаркованного у церкви джипа вверх ногами отразились кресты и купола.
Они пребывали в том счастливом возрасте, когда больше думают о теле, чем о душе.
Книга о вкусном и здоровом сексе.
…И придет безглазая смерть с белым лицом, как у греческой богини.
Подобно тому, как бульканье фонтана или птичье пение не нарушают тишины, но сами делаются ее частью, множество незнакомых людей на улицах чужого города удваивает твое одиночество.
Подписал приказ и воткнул ручку в колпачок, как нож в ножны.
В антракте сцена походила на брошенный в спешке город: на пюпитрах валялись оставленные оркестрантами ноты, беззвучно разинул пасть рояль, к сдвинутым с мест стульям привалились контрабасы, и высилась одинокая руина арфы.
Даже похороны его являли собой грустное зрелище.
Долго шарил взглядом по рыночному прилавку и выбрал себе апоплексического вида помидор.
Человекослон.
– Ты сейчас с кем живешь?
– Ну, с Люськой…
– А Верка?
– А Верка у меня под паром.
Я его уже и вспоминаю все реже. Но, может, и он
Позволительно ли ваять негра из мрамора?
Какой-то актер одинаково барственным баритоном читал по радио стихи вперемежку с рекламой, так что одно от другого не отличишь.
От человеков осталась одна пустая тара.
Поп должен быть телом – тучен, членами – округл, лицом – красноморден.
Между одной твоей женщиной и другой должна пройти хоть небольшая жизнь.
Я уже чувствую себя в родстве с березами и яблонями.
От зноя липа принялась раздеваться, как женщина, сбрасывая лишнюю листву.
Капустница пролетела над кустами, повторяя их вершины и впадины.
По залитой солнцем полевой тропинке проехало на своем маленьком велосипеде будущее – в панамке и пестрых трусах.
Из куста по-библейски вышел маленький белый голубок, походил по стриженой траве, что-то там поклевал, строго взглянул на меня и ушел обратно в куст. Не тронутый кошками, не вспорхнув ни разу.
Благая весть?
Настала жара, и по садам застрекотали водометы.
В городе теперь такие ужасные пробки, что люди, торопящиеся к телевизорам посмотреть футбольный чемпионат, поспевают только к хоккейному.
Так заботился о своей оригинальной внешности, что как-то раз явился на литературный вечер в дамской шляпке.
Моложавый сочинитель стихов походил на мотоциклиста, за которым его Муза летит на заднем сиденье, прильнув и обняв ногами за бедра.
Как добрался до сердцевины Москвы этот клочок ветра с морским запахом? Как он долетел от Атлантики через всю Европу, не потеряв свежести и солоноватого вкуса? Я ощутил его явственно на троллейбусной остановке напротив мидовской высотки – и недоумеваю.
Такая жарища, что хочется умереть и полежать в прохладном морге.
Перекресток двух аллей украшала парковая скульптура «Лаокоон с садовым шлангом».
Из облаков слепился похожий на снежную крепость Небесный Иерусалим.
Умер он так давно, что помнят его только деревья сада.
В спирее, куда долетали брызги водомета, устроился воробей и поводил там крылышками, принимая душ.
– Не понимаю – почему в музей нельзя с топором?
– В глазах позеленело! Глянь, а это я сплю в траве…
В проходном дворе сильно пахло бомжами, метившими тут свою территорию.
…и обвела помадой свою бездонную пасть.
Господь догадался разделить людей на мужчин и женщин, так же как тот великий человек, что придумал делать шахматные фигуры двух цветов. Представляете, какая до того была путаница?
Так засиделись в саду, что нас оплело паутиной вместе с креслами.
