Пехота с твердого ямба перешла на быстрый хорей… (обрывок кинохроники).
Казино «Достоевский», бордель «Катюша Маслова», рюмочная «У Венечки»… В России любят литературу.
На сцену выскочил балетный танцор, показывая под трико подробности своей мускулатуры.
У кошек каждый день шабат.
Дом походил на необъятный двухтумбовый стол сталинской постройки, с чем-то вроде громадного каменного пресспапье на фронтоне. Так и видишь, как громадная рука прокатывает его по документам и на промокашке отпечатывается навыворот:
РАПОРТ – ТРОПАРЬ
ГРОМ УДАЧ – ЧАДУ МОРГ
Там еще были по углам две бетонные чернильницы, но их убрали в 70-х…
Вмерзшая в небо луна.
В углу приемной высились часы вроде поставленного на попа хрустального гроба.
Кошка выгнула спину – и древний грек придумал букву «омега».
…И попаду в ваш травоядный Рай!
В окно видно: ресторан еще пуст, тапер пробует инструмент, и официант танцует с официантками.
Труба кричала. Так мог бы кричать верблюд, взбесившийся от любви.
«Продам презервативы б/у».
Так и стоял посреди улицы, глядя в небо, холодное и бескрайнее, как Сибирь.
В толстом шарфе, свернувшемся у него на шее, как валторна.
И положил на стол упитанную рукопись…
Это было в самом конце 50-х, когда мы ходили к Елисееву полюбоваться на осетров…
– А до того как Ньютон изобрел всемирное тяготение, люди могли летать?
Господь создал женщин не для того, чтоб мы отводили от них глаза.
И я представил себе, как над бушующими волнами размахивает руками Саваоф – словно дирижер в ударе…
Неопрятная весенняя река в черных проплешинах.
За гаражами что-то хлопнуло, и голуби поднялись в исхоженное облаками небо.
Решетка особняка отбрасывала старорежимную витиеватую тень.
А в выходные водил ее в горсад гулять среди гипсовых бюстов не то революционеров, не то композиторов.
Тот поздний вечерний час, когда из поликлиник расходятся медсестры.
С лица первой скрипки не сходила гримаса счастья.
Временами казалось, что на сцене многовато оркестра.
Трубач из заднего ряда привстал и тонко пискнул, как птица.
Если б не музыка, жизнь была бы совсем тощищей.
Перед глазами стоит лицо Мейерхольда с прорисованными актерскими губами.
Пришел тут один поэт, кругленький, веселенький.
– Молодец этот Армстронг! И на Луну слетал, и поет неплохо. Да и руки у него крепкие.
Совесть заговорила в нем, но претонким старушечьим голоском.
Где-то после сорока ему наконец встретилась женщина и наполнила его жизнь глупым смыслом.
Кошки, при которых я состою человеком…
Приезжий походил по Старому городу, полюбовался изразцами. Потом съел лагман в пустом гостиничном кафе, вышел в цветущий сад, устроился в полотняном кресле и задремал, даже принялся тихо курлыкать носом, как горлинки. До того похоже, что одна стала ему отвечать, топчась на карнизе беседки…
По утрам цветы покупают на похороны, днем – по случаю официальных торжеств, а любимым – всегда вечером.
Велосипед – последний шаг, который может сделать пешеход, еще оставаясь пешеходом.
Это не цивилизация огромная, это мера всех вещей измельчала.
День тащился, как человек, плетущийся с порожней тачкой.
Особняк по случаю реставрации обернули зелеными сетями, как русалку. Вышло в том же стиле модерн.
Мастерскую скульптора освещал такой резкий свет, какой бывает только в весеннем еще безлистом саду. И бронзовые скульптуры торчали в нем, как пни.
С Чичиковым на дружеской ноге.
Голубь остановился в луже над своим отражением и задумался.
Кто-то умер.
А кто-то примеряет джинсы.
А еще один заказал себе «Секс на пляже» и ждет, когда официант принесет коктейль.
В восточной стороне неба вывесили громадную рекламу Луны.
Я точно помню, как в Москва-реку заплыл зимой китобойный катер. Кажется, следом за китом.
Сойдешь с электрички, и сразу такой чистый воздух, что даже слышен в нем запах струганой доски, подхваченный где-то ветерком.
Просунутая в небо ветка.
Поднялась такая туча черных птиц, что едва не обрушила небо.
Так дети бегают вокруг клумбы, пытаясь поймать солнечный свет, растопырив руки.
Приехав на море, они уселись в кресла на балюстраде и расслабились, подставив себя ветерку. Так после зимы выкладывают на спинки стульев слежавшиеся вещи, чтоб проветрить. И подобной ветоши было много разложено по всему побережью.
Над серой водой, мыча и блея, носились чайки.
В хрустальной пепельнице, где прежде торчали толстые сигарные окурки, теперь фантики от леденцов. Гостиница измельчала.
Скутер прыгал по волнам, прошивая морскую синь портновской строчкой.
Завязался было курортный роман. Но потом у него кончился запас рубашек, и ему пришлось уехать.
Мальчик ткнул пальцем в небо и спросил:
– Кто эта звезда?
На месте античного храма торчит одинокая колонна с нахлобученным сверху коринфским гнездом аиста и самим аистом, как на молдавском коньяке.
На углу дачи высилась девятиствольная сирень.
Поначалу утро обходилось вовсе без теней, затем они начали проступать на земле голубоватым узором, а потом разом почернели, хлынул свет, и сделался ясный летний день.
Вот только пчел в саду не было. И цветам приходилось жить без любви.
