Надо быть очень смелым человеком, чтобы носить такие розовые рубашки. Или очень простодушным.
И поцеловал ее в то место, где у ангелов крылья.
Прелестное нежаркое утро, когда все небо завешано бабьим кружевным бельем.
Накрытый длинный стол в глубине ресторана наводил на мысль о поминках.
Приезжему москвичи должны казаться людьми очень состоятельными и куртуазными: куда ни глянь, одни только банки, ювелирные магазины, цветочные лавки и парикмахерские.
Так торопился умирать, что улегся в гроб не в том костюме и не в тех штиблетах.
Над письменным столом у него висела иконка Хемингуэя.
Отнесут в крематорий и положат, как окурок, в пепельницу с железными створками.
Инженер-полковник человеческих душ, из воениздата.
…Играет там себе в небесный преферанс.
Город был добропорядочный и скучный, как человек, читающий газету.
Какой-то старик поднимался в свете уличного фонаря на второй этаж по наружной лестнице, а его молодая тень уже взметнулась по беленой стене на верхнюю площадку.
Гуляли по парку, и к летнему ветерку подмешивался тонкий запах дезодоранта от ее подмышек.
– Это правда, что евреи грозы боятся?
Даже плохо засеянные поля напоминают о Божьем замысле.
Сидел на лужайке в плетеном кресле, окруженный двумя кошками, как святой Иероним.
…в той части сада, где старая липа просунула руку в старую сирень.
Сосед по даче приставил к небу лесенку и полез туда, но задержался у верхушки вишни и принялся собирать в подвешенный на шею бидончик.
Такой пустой человек, что в нем летает муха.
– Это у вас скоромное или кошерное?
Кошка поднесла лапу к глазам и рассматривала с интересом, словно впервые видит.
Ночью во тьме, окруженный звездами, почувствовал себя мотыльком, залетевшим в телескоп.
И положил небо на лопатки.
Похоже, основной экспортный товар Эллады – греческий салат: его найдешь в любой едальне.
Такой ветер, что с неба сдувает звезды.
Простыни у нее были в каких-то рыбках, раковинах и водорослях, и я сразу почувствовал себя утопленником.
Рассказ о человеке, задушенном собственной тенью.
Так и сидела у окна, завернув в халат свое бесхозное тело.
Из-за подглазных мешков, оттянувших веки, зрачки казались обращенными вверх, будто он вечно смотрит в небо и размышляет о божественном.
Тощая душа дерева.
Над газоном пролетел червячок на паутинке и взмыл куда-то вверх – верней всего, прицепился к облаку.
Кот в траве возлежит себе, как звери в Раю: разом и лев, и агнец.
– Суп из крылышек Пегаса – это с птицей или с кониной?
Подвязанные к кольям кусты малины стояли под осенним небом, как военнопленные.
В небесном джазе Бог играет на трубе.
Много воли ударнику дали…
Оркестр равелил болеро.
Привокзальную площадь украшало здание такой современной архитектуры, что казалось недостроенным.
У русских обычно то слишком просторные черты лица, то слишком мелкие, их сразу видно.
Осенняя роща напоминала нудистский пляж.
Климат у нас такой, что редкие люди выживают.
Странно, что в Одессе нет памятника Одиссею.
Похоже, все кошки читали гоголевскую «Шинель», уж больно за шубки свои трепещут.
Господь по ошибке послал мне чужой сон – с какими-то старинными горожанами в складчатых одеждах, с мелкоголовым воителем в латах, со стражей при алебардах – и все это чуть ли не на эстонском языке, да еще без титров.
То он не в голосе, то не в ударе – ну прямо провинциальный тенор.
На крышке рояля оставался стоять пустой бокал, и в нем целиком помещалась конически отразившаяся огромная люстра.
Что касается теории вероятностей, то Гаусс Господу не указ.
Часы пробили невпопад.
Вечный русский триумвират: Лебедев, Ракин, Щукин.
– Все! – сказал форвард. – Я умываю ноги.
Свежекупленная сумка жены заполнила всю квартиру запахом кожи. Ночью мне даже снилось, что я опять в Китае.
Стоял перед наполненной ванной в халате, как Конфуций, и размышлял.
Рюмку разбили лет двадцать, а может, и сорок назад, на какой-нибудь Новый год или день рожденья, крошечный осколок ее поселился меж паркетин, а теперь каким-то образом освободился от пыли и засверкал голубым огоньком, облегчив мне этот тяжелый разговор, когда я опустил глаза и его приметил.
– Она оказала мне аморальную поддержку.
В тесном зальчике, обступая столик, колыхалась танцующая толпа, и в просветы меж обтянутых тканью движущихся бедер видно было только, как рука пианиста в белой манжетке танцует по клавишам.
Какой-то араб или, наоборот, еврей…
Тот час уже зажегшего огни вечернего города, когда автомобили, тычась лакированными мордами, идут на нерест в боковые улицы, а троллейбусы бодаются рогами на перекрестках.
Расплывшаяся, давно растерявшая молодость, с прилипшими к вискам жидкими волосами, женщина в метро увлеченно читала журнал с красавицей на обложке.
Во двор залетела сорока и принялась трещать по-французски.
Длинное круглое облако, похожее на диванный валик, выползло на середину неба и принялось обустраивать там лежбище.
Голос фортепьяно одиноко бродил меж скрипок, точно гулял по сосновой роще.
Новомодный автомобиль такой причудливой формы, будто уже побывал в аварии.
По заметенному поземкой полю ползал маленький толстый самолетик с короткими крыльями.
