Город опустел, один только запоздалый турист-японец катит свой рюкзачок на колесиках по булыжной мостовой.
– Видите ли, человек состоит главным образом из рук-ног, жопы, кишок и прочего ливера. И только чуточку – из головы. И что вы от него хотите?..
Она лежала в распахнутой постели, как выброшенная на берег русалка. И обиженно шевелила жабрами.
Выглядел он, как Гамлет в пятом акте: был тучен и одышлив.
В полшестого утра вороны устроили общий сбор своего жилтоварищества. Такой гвалт!
Когда за кошками придет небесный Скорняк…
Подвез меня молодой таджик, знавший по-русски только матерные слова, союзы и предлоги. Из этого материала он и лепил свою безостановочную болтовню.
Лечащий врач и тот пришел на похороны – полюбоваться на дело рук своих.
Хоронили по первому разряду. С шатром от дождя, натянутым над отверстой могилой, со свежим лапником, укрывшим разрытую землю вокруг дыры, готовой к приемке постояльца, даже с кучкой свежего песка в специальной плошке на золотой ноге, вроде плевательницы, чтоб зачерпнуть и бросить на крышку гроба, не нагибаясь.
Похоронный распорядитель был обут в такие чудесные ботинки на толстом каучуке, что я засмотрелся и все прослушал.
Прервав надгробную речь, говоривший умолк и некоторое время разглядывал перстень на своей левой руке, поднеся ее почти к глазам, потом опустил и, глядя поверх голов, продолжил…
«Титаник» – это же несостоявшийся Ковчег.
Через улицу шла женщина с целой связкой разноцветных собак.
– «Дегустатор» – это по-русски «разбавитель»?
Священник, обернутый во что-то вроде шитой золотом скатерти с твердым краем, вышел из алтаря и принялся кадить.
Пушкинист Хладнотрупов.
Там, в небесной Малеевке, по дорожке прогуливается, опираясь на толстую палку, давно сошедший со сцены Зевс. И останавливается у каталки с укрытой златотканым пледиком Афродитой в крашеных волосах – обсудить сплетни трехтысячелетней давности.
– Дислокация нашего местоположения такова…
Музыкальная пьеса зрительно напоминала парусную регату, раздуваемую скрипичным ветром. В финале все тонут под голос труб.
И собрал всякой дрожащей твари по паре…
Та давняя лыжная поездка, когда мы остановились у какой-то бабки на ночлег и схрупали весь запас лука-севка на закуску.
Во двор въехал мотоцикл на толстом колесе.
У кого в душе птицы поют, а у кого милицейские свистки надрываются.
Смерть – это такой знак препинания. Вроде точки.
Морг при пятизвездочном крематории был отделан с роскошью, и вход в него украшала золотая доска с надписью «Трупохранилище», выполненной славянской вязью.
– Да он путает императив с аперитивом.
А потом все утихло, и только застрявший в ветвях полиэтиленовый пакет трепыхал дырявым желтым крылом.
Атлантам, думаю, обидно вместо неба поддерживать балкон.
Цветущая черная яблоня стояла в саду, как старуха в подвенечном платье.
Это был очень уверенный в себе человек. Из тех, кто за длинный стол непременно садится с торца, хотя бы всего их было трое, – точно собирается проводить совещание.
Кошка обосновалась спать в шкафу, как Рембрандт.
– Аллё! Аллё! У вас там тепло?.. А в каком ты платье?
Юбиляра на сцене завалили цветами, как гроб.
…и все то время, пока я шел вдоль ветки сирени…
По небу тянулся искалеченный ветром угловатый самолетный след.
Последнее, что слышит человек, это стук молотка, заколачивающего гроб. Ну, еще потом шуршание земли о крышку…
Судя по сипловатому голосу, соловьи тут – деревянные.
Не то самолет по небу ползет, не то жужжит газонокосилка у соседа.
Вдоль всего длинного берега через равные промежутки стояли пальмы, под каждой лежала на песке маленькая растопыренная тень, и в каждой, как в гнезде, нашли приют по два-три человека на полотенцах, мужчины и женщины.
Волны набегали на песок пенистыми дугами, как старинные женские юбки.
Наша комната граничила через ванную с гостиничным буфетом, и даже через дверь слышно было, как там, за кафельной стеной, гремят посудой и ссыпают лед серебряным совком.
Светильник в спальне в виде вделанного в потолок матового полушария в деревянном ободке казался следящим за нами глазом.
В это время года на пляжах мало красивых людей. Все больше европейские старики, искалеченные сидением в конторах, пока по крупицам собирали свой достаток, со своими старухами да обесцвеченные домашними заботами женщины, чей возраст не разберешь, с детьми и затурканными мужьями. И только дети…
Курортные англичане в красных и зеленых штанах.
А вот стареющая блондинка и ее моложавый друг с гоночным выражением лица. Она заглядывает ему в глаза и накрывает руку своей рукой возле недопитого им бокала. И в этом жесте вся их остальная история.
Старая англичанка с внучками – и та, и те в оборках и маленьких кружевах.
Поперек бухты за моторкой проехал водный лыжник, оставив на серебристой глади черную лыжню.
Море плевалось.
Предки здешних жителей воевали не напрасно. Теперь каменные ядра собраны и украшают газоны в приморских гостиницах.
На берег набегали маленькие волны, как раз такие, чтоб видно было, что это море, а не пруд.
