Начались мелкие происки зимы.
Часы в кабинете торопливо пробили полночь.
У храма Христа Спасителя колокол до того протяжен, что кажется пароходным гудком. Особенно, когда бредешь по заснеженной Москве в торосах.
До верхних рядов амфитеатра звуки оркестра долетают уже хорошенько перемешавшись, и он звучит на удивление слитно – иначе, чем в партере.
Круглое лицо флейтиста, перечеркнутое флейтой.
Поживший человек больше похож на самого себя – это как ношеная обувь, уже обретшая форму ноги.
– Я теперь похоронным агентом. Работа с людьми, живая. Мне нравится.
На здании Оперетты висит табличка, что «здесь выступал Ленин». Интересно, в каких ролях. После их передали Ярону?
На сцену откуда-то сверху спустился на веревках человек в чем-то вроде водолазного костюма и запел арию Демона.
Он вынул сложенный книжкой носовой платок, полистал его, нашел нужную страницу, высморкался и сунул обратно в карман.
По четвергам хожу в совет нечестивых на заседания.
Часы пробурчали без четверти девять.
На ковре вопросительно уселась кошка.
В телевизоре скакали под музыку какие-то негро-африканцы.
Певица вышла на сцену на таких высоких негнущихся ногах, что казалось – на протезах.
Новогодняя циркуляция конфетных коробок, передариваемых до съедения.
Такое настроение, что лежи у меня в столе второй том «Мертвых душ», вынул бы и сжег.
Я же не кот, чтобы быть собой довольным.
Два печальных занятия: заколачивать дачу в сентябре и разбирать 14 января облысевшую елку.
В сугробе у помойки выстроились бывшие елки, как узники концлагеря: кожа да кости.
«Он весь, как Божия роса».
Элементарный лингвистический анализ доказывает, что винты и шурупы в России не местное изобретение, а привозное. Наши предки обнаружили их, разбирая чужеземные изделия, – иначе у нас была б не
Утром он ощутил феодальную раздробленность во всем теле.
Только вообразите одиночество бабочки, ожившей в теплой комнате посреди зимы и толкающейся в заиндевелое стекло…
Слушаю их, слушаю. А барометр показывает: «Великая сушь».
В 1910 году, проходя близко к берегу у скал Прованса, потерпел крушение и затонул прогулочный пароходик: на беду в укромной бухточке на песчаный пляж выходила из воды девушка, купавшаяся голышом, и все пассажиры, и господа и дамы, кинулись на левый борт посмотреть. Как было пароходу не перевернуться?
Он столько времени проводит в сортире, что явно ходит туда не по-большому, а по-великому.
Юбиляр явился во фраке Ленского, позаимствованном из театральной костюмерной, с дыркой в груди.
И отделил Господь стихи от прозы…
Оконные стекла были плохие, еще советские, и преломляясь в них, плыли по небу кубистические облака.
Злющая маленькая женщина. Если выпустить из нее злобу, останется что-то вроде пустого сморщенного гондона. Да клок жиденьких волос.
…И тогда Он насоздавал таких громадных животных, что им всюду было тесно. И они вымерли.
Почувствовал себя, как человек, входящий в глухую кирпичную стену.
Судя по бездонному котловану, вырытому под фундамент на огороженном пустыре, там затеяли постройку Вавилонской башни. И чтобы не утруждать Господа, загодя обеспечили смешение языков: таджикского, узбекского, киргизского, украинского…
До пятидесяти из всех хронических болезней у него была только близорукость.
Маленький живучий еврей, переживший и Гитлера, и Сталина и теперь в свои девяносто в охотку шмыгающий по врачам.
– Раньше я надевал лучшее белье на свиданье с женщиной. А теперь – к терапевту…
Видно, как мешают оперным певцам согласные на концах слов, – и те их выплевывают, брызгая слюной в лучах софитов.
Такое острое зрение, что он из третьего ряда разбирает ноты на пюпитрах у оркестрантов.
Оркестр сыграл такой длинный венский вальс, что, если танцевать, можно было бы объясниться в любви, прожить эту любовь и расстаться в конце с облегченным вздохом, проводив партнершу к креслу…
А потом вышла певица, вся закутанная в белый газ, как провинциальная невеста.
Не то мужик с красивым лицом, не то мужиковатая молодая баба.
Уже и голуби летают по-весеннему, не хлопают крылышками, а парят по синеве.
Ветер закинул ей белый шарфик на плечо, а издали показалось, что она взмахнула крылом.
Такое небо, что не описать: уйдет уйма синей краски.
Сходите в оперу. Возьмите место в ложе над оркестровой ямой, понаблюдайте. И вы обнаружите, что пол-оркестра – бездельники. Все духовые, ударник, да и контрабасы.
Дирижер скачет по своему помосту и машет палочкой. Скрипки пилят и пилят, не переводя дух. А эти весь спектакль спят, сложа руки, прислоня трубы и валторны к колену, отложив палочки, или дремлют в обнимку со своим контрабасом. И разве что разок или два за вечер поднимут трубу и дунут, повозят палочками по тугому брюху барабана, ущипнут струну…
Я бы их всех перевел на сдельщину. Или отправил в джаз.
И ангелы трудились, не покладая крыл.
Китайцев так много, что им самим надоело быть китайцами.
На том свете праведники занимаются кому чем любо. Академик Туполев, например, складывает и запускает бумажных голубков.
Когда я растаю, как снеговик весной…
