Асфальт во дворе был бугристый, в лужах, и перебираться приходилось, как древним грекам по Эгейскому морю, – с островка на островок.
Не то Ксеркс, не то ксерокс…
– Такой интеллигентный, вежливый. Похож на педераста.
Нравятся мне старики с большущими руками, вроде вот этого, что взгромоздился на барный стул и сгрузил перед собой на полированную стойку розовые пятерни, точно выложил небольшого осьминога.
Умел ли мой отец ездить на велосипеде?
Слон протрубил, как пароход.
– Вон та, что плавает по четвертой дорожке…
В квартире стояла кромешная тишина.
У каждого из нас была мама, учившая завязывать шнурки на ботинках бантиком.
В фойе у мраморной лестницы толпились парадные мужчины в черном с белой грудью. И вряд ли кто из них понимал, что черное и белое – это один и тот же цвет.
Вот патологоанатом вскроет черепушку, вынет оттуда все, что тебе за жизнь запомнилось, и то-то удивится, обнаружив рядом с хулиганской детской песенкой обрывок из Державина, а вместе с гимном СССР – единственную молитву.
Писать стихи дремучим пятистопным птеродактилем…
– А птероамфибрахии бывают?
Перед началом музыки всякий пробовал свой инструмент, и на слух это было, как загущенный июньский сад, что прет во все стороны вкривь и вкось из оркестровой ямы.
Пианист играл что-то легонькое, будто едешь на велосипеде, любуясь лугами и рощицами со всех сторон. И как спицы мелькали руки.
Я мысленно с тобой танцую.
Повестушка о происках лобби цирюльников при дворе Петра Великого – ну, та история с боярскими бородами.
Одноногий велосипедист.
Может, в самом конце тебе этих-то минут и не хватит, что просидел нынче в приемной терапевта…
Старость не новость.
У них в небе даже птиц нет, одни башенные краны.
В зеленом узком платье до полу, с росплеском воланчиков по самому низу, певица походила на сухопутную русалку.
…А тут революция – и пошла из пианисток в линотипистки…
Не ругайте метеорологов. Они не ведают, что творят.
– И сделалось мне до того дольчевито!..
Гитарист на маленькой сцене исполнял что-то виртуозное, даже из Моцарта, а сам все поглядывал по сторонам на девушек и на официанток или просто в потолок и даже зевал, склонив голову на грудь, – а пальцы сами по себе так и бегали по струнам.
Разделся и плюхнулся в перину, похожую на сугроб.
В холле гостиницы возвышалась современная скульптура, напоминающая слоновый хобот из полированной бронзы в человеческий рост.
На стуле сидел молитвенный еврей с божественной книгой на коленях.
Не то хумус, не то ХАМАС.
Из молодежного бара рвалась наружу музыка в ритме секса.
На скамейке у воды сидели, заслонившись от ветра пледами, старички, а на холодном песке возле ног мерзли их маленькие тени.
Поедая бараньи ребрышки, чувствуешь себя отчасти хирургом за операционным столом.
– И никакой холестерин его не берет!
У нас ведь всякий и ворует, и верует.
К подъехавшей машине вышел человек и что-то сказал на языке, похожем на кашель.
Дым из трубы мотало ветром во все стороны.
Дорожные люди.
В углу зальчика пылился маленький коричневый рояль, за который никто никогда не садился. Его нога в виде перевернутой деревянной бутылки походила на те деревяшки, что пристегивали московские инвалиды в 50-х. Только это была деревяшка-люкс, покрытая лаком.
Во дворе киргизы возят в тачках замерзшую воду и сваливают в кучи.
А ведь правда, с тех пор как дирижеры стали выходить в черных балахонах заместо фрака, оркестры заиграли поживей?
Неудивительно, что у первых скрипок бабочка вечно набок.
Пианистка внимательно вглядывалась в ноты, словно впервые их видела.
Если посчитать, заполнивший сцену оркестр в сумме учился музыке лет восемьсот.
Из первого ряда видно было, что рояль с исподу фанерный, некрашеный, вроде ящика от холодильника. Или от фрезерного станка.
Скрипки заиграли клочковатую пьесу.
В одну из частей сюиты вклинился было несколькими тактами какой-то марш, но тут же рассыпался и поплыл, как опавшие листья по реке.
Город украсили конические муниципальные елки из чего-то вроде плюша со светящимися узорами – будто их вырядили в турецкие кафтаны.
Человековек.
На мостовых и тротуарах такая грязь, что, если только показать в ту сторону улицы рукой без перчатки, после придется отмывать пальцы с мылом.
Схватился за живот и пробормотал не то «инч Аллах», не то «аллохол».
В кошке накопилось столько урчания, что едва не треснула по швам, когда я стал ее гладить.
Вообще-то, единственный действенный афродизиак – женщина.
– У тебя с ним что?
– А… бельем поросло!
Улица состояла из добротных высоких домов, набитых чиновниками, и других, стеклянных новеньких, набитых клерками.
По небу плыли, как утопленники, длинные синеватые облака.
Зимой почти ничего не писал: держал голову под паром.
Часы в гостиной пробили десять вечера таким полновесным звоном, что к ним полагался бы особняк, на худой конец – богатая вилла.
Зимний зеленовато-розовый закат.
Луна с шишковатым бритым черепом братка.
Казалось, за стеной бьется громадное деревянное сердце. А это соседская девочка скачет в дедовом кресле-качалке.
Вон и кошка чванится над миской с едой.
