Нагнулся поднять салфетку и увидел, как под столом тонкий мужской носок трогает толстую девичью лодыжку.
На сцену вышли бояре в парче камуфляжной расцветки.
«И отъебал ее на оттоманке!..» (из воспоминаний генерал-аншефа N).
Помнишь тот день, когда из крана с горячей водой вдруг потек кофе?
Перебравшись в Европу, он сменил веру. А заодно надежду и любовь.
Сумерки отличаются от полной тьмы тем, что различаешь силуэт идущей рядом женщины.
На рассвете птицы подняли такой гомон, что приснилось, будто сижу в оркестровой яме.
Заполнив реку от парапета до парапета музыкой, проплыл прогулочный теплоход. В его белоснежном нарядном облике явственно проступали черты бывшей самоходной баржи.
Отчаявшись заработать семейными консультациями, она открыла публичный дом, но очень строгих правил.
В трезвости не замечен.
Я на курортах не пишу, а только расписываю руку.
Мясистый бритый немец, по виду – неофашист.
Тощая старая немка в таких дорогущих и жеваных льняных штанах, будто отняла их у старьевщика. И муж ее, плотненький, чистенький. В безупречно отглаженных рубашках, словно и не бывали в чемодане.
На дальнем балконе молодой человек в белых брюках спиною к нам показывал у раскрытой двери движения какого-то сложного танца невидимой отсюда спутнице.
Один был с такой бульдожьей рожей, что я подумал: британец. А оказался наш.
Его блондинка тут же принялась загорать и скоро сделалась похожей на негатив.
Берег в разноцветной мелкой гальке, будто Сёра писал. Ну а дальше – сплошной Айвазовский.
Глава семейства воссел в торце стола и принялся вслух читать меню, как молитву.
Я пил узо с Аристотелем. У него теперь таверна на Родосе.
То ли сушат повсюду разноцветную одежду, то ли торгуют ею.
Довольно много па́рных девушек. Только на этом курорте им никого не подцепить, разве что педиков.
Время на пляже парные девушки проводят так. Одна, хорошенько устроившись на лежаке, чуток в раскорячку, чтоб солнце заглядывало и под мышку, и на внутреннюю сторону бедра, слушает. А другая, поджав ногу и запалив тоненькую сигарету, все говорит, говорит, говорит.
Тщета, всё тщета. Гляньте на этих двоих, пытающихся укрепить свой зонт в песке на ветреном пляже, и вы поймете.
С балкона, любуясь морем, улыбались не то отец с сыном, не то педераст с молодым любовником.
На спасательной вышке, как попугай в клетке, сидит дежурный грек.
Гостинца такой щепетильности, что, когда один постоялец забыл на лежаке у бассейна шляпу, уехал и вернулся через год, она лежала на том же месте. И лежак никто не занимал – только передвинули чуток в сторону, поближе к пальме.
Воду в бассейне подсвечивали, и по ней плыли люди с голубыми лицами.
Пока несли горячее, я принялся рассматривать обедающую толпу, и та мгновенно рассыпалась на пары. Так одинаковые окна жилого дома, едва в них зажжется свет, обретают своеобразие.
Курортная масса распалась на пузанчиков со спутницами-фитюльками и на тощих при бомбошках в бусах и браслетах.
На тихого старичка с рыжей мегерой и офисного петушка с бывшей красавицей постарше его.
На какого-то клоуна в клетчатых штанах с училкой в очочках и на свадебных голубков, клюющих из одной тарелки.
На юношей в серьгах и девушек в татуировке.
На теребящих салфетку и свирепо сжимающих нож и вилку.
На молча жующих и на глядящих глаза в глаза.
На…
Но мне уже принесли баранью рульку с рисом.
Так отдохнул, что даже поглупел.
Во сне ему явился ангел, весь в наколках.
Что-то говорил в телефон, перемежая речь мелкими ругательствами.
В воскресном кафе, отгородившись друг от дружки ноутбуками, обедали папа с дочкой.
Такой старый профессор, что уже не отличает школьниц от аспиранток.
Бесконечный бетонный забор вдоль канала сплошь исписан интимными подробностями местной жизни: «Зайка, я тебя люблю», «С этого дня и навсегда!», чуть подальше бесполое «Женя + Саша» и в довершение всего: «Пиломатериалы. Дешево» – и номер телефона…
По песку вдоль воды шли девушки, перебирая плавными ногами.
Встречный спросил у меня, который час. Но не спросил, который год.
С рекламных щитов смотрят портреты чизбургеров и гамбургеров. Как в прежние времена Ленин с Марксом.
Во сне почудилось, что по двору идет оркестр. А это компания молодежи с мобильниками.
Облака разлеглись, как барыни в кружевном белье. На голубом отутюженном шелке.
Французы за едой говорят о еде. Русские о выпивке и о бабах. Американцы о бизнесе. Англичане о футболе. Вот и кухня соответственная.
Красотка с рекламного щита смотрела таким откровенным взглядом, что хотелось продезинфицироваться.
Соловьи так разорались, что хотелось убавить громкости.
Солнце поглядывало из-за уходящей тучи на мокрые поля, как, бывает, флейтист косится в ноты, играя.
Это как понимать: «Мы пололи огород, а потом наоборот»?
– А он себе цветочки содит!..
Тем временем солнце обошло вокруг дома и снова заглянуло во двор, уже с вечерней стороны.
Раньше, у бар, над садом поближе к вечеру вывешивали мраморную луну. А в нашем дачном кооперативе – полиэтиленовую китайскую, и то не всякий вечер.
– У них там из скота – только барашки в море.
Китайчатые лица.
Встретил тут нищего в розовом пиджаке.
