Это для молодых порхают птицы. Для стариков летает моль.
Приступил к сочинению поэмы «Дедушка и смерть».
Да нет, сплю-то я хорошо. Бодрствую плохо.
Если меня пропустят в Рай, первым делом упаду в ноги няне Паше.
Из автомобилей выходили довольно счастливые люди в шубах и дубленках.
Фортепьяно с альтом разворошили мелодию, как воз с соломой, и та рассыпалась, слегка запорошив рояль.
– Пап, а как первобытные люди медведей выпещеривали?
В туалете тут вместо тихой музыки гремит опера и мешает мочиться.
Из зеркала глянул сильно изношенный человек.
«Глупый ангел робко прячет тело жирное в утесах…»
К ним подошла высоченная блондинистая кобылка в прекороткой юбке – сантиметров на десять выше ординара, как сказали бы у них в Питере.
– И что он?
– Да ничего. Сидит дома, гладит кошку. А в промежутках сочиняет стихи.
Порвал штаны, перелезая в Рай через забор, как мальчишка.
За прилавком орудовала мясистая женщина.
Еще щиплется мартовский морозец, но солнце уже кладет на щеку теплую ладонь.
Счастье – это когда кошки урчат, а женщины смеются.
Шла по подиуму, стараясь вихлять, но вихлять было нечем.
Забрызганную капелью кирпичную кладку стены высушило солнцем, и воробей уже присматривает себе квартиру за водосточной трубой.
Подали кружевные, как дамское белье, блины.
Принцесса на картофелине.
Занятия спортом нанесут непоправимую пользу вашему здоровью.
Мстительный официант наклонился к нему и тихо, но чтобы спутница слышала, произнес:
– Простите, сударь, но та дама, что с вами была вчера, забыла шарфик…
Лауреат взошел на сцену шагом командора.
Устроители принесли длинную коробку с цветами, сняли крышку, и стало похоже на свежую могилку.
И подались из православия в разные стороны – кто в иудаизм, кто в ислам.
В длинном, как сюртук, пиджаке, в кепке вроде картуза, с космами вдоль щек и вообще жутко старомодный, этот тщедушный человек в метро показался мне чудом спасшимся пассажиром «Титаника».
Все лишнее и есть лучшее. Кофе, табак, алкоголь. Стихи, музыка, перстенек на пальце.
Две тетки, сидевшие напротив в автобусе, поговорили о масленичных блинах, о рахманиновском концерте в Консерватории, об «Анне Карениной», правда о телефильме, а не книге, о чудотворных иконах, о сапогах на молнии и вышли, обсуждая проблему метеорной безопасности, у торгового центра с вывесками распродаж.
Он из тех, кто видел Большой театр только на сторублевке.
За окном извивается длинная речная вода.
Смену эпох всего явственней запечатлели московские доходные дома, в советские годы достроенные выше лепнины и пилястр кирпичными коробами, а в наши и того хуже – рифлеными жестяными мансардами, похожими на ангары.
Всклокоченное коричневатое небо, будто его вскопали под картошку.
В такую погоду хороший хозяин шляпу из дому не выпустит – выйдет в кепке.
В ложке на скатерти вогнуто отражалась стена с картиной в золоченой раме, моя спутница и наклонившийся к ней официант – да так ладно, что хотелось отправить их вместе с ложкой в рот.
…Любуясь, как узкоплечий пианист гоняет бесов по клавиатуре.
Рождается строчка – как живой ребенок выходит из матери.
Тут-то и понимаешь, что небо больше земли.
С первым теплом женщины разделись до пояса. Не то, что вы подумали: они появились на улицах в легких блузках, но по-прежнему в толстых юбках и в сапогах. Земля-то холодная.
Прошла какая-то долговязая, вышагивая, как цирковая лошадь.
Первая скрипка разгладил смычком ноты на пюпитре и выжидательно посмотрел на дирижера.
Рояль напрягся на своих шасси со сдвоенными колесиками, как у самолета, и приготовился к взлету.
Трубы с литаврами изобразили Божий гнев. Заголосили скрипки. Но тут же голосом растроганного человека заговорил рояль.
К лесу скрипок примешивалась какая-то овечья мелодия.
Промокший на спине от усердия дирижер размахивал руками.
Флейтист так любил музыку, что в перерыв остался на сцене – поиграть самому себе. Пока остальной оркестр вышел покурить и попудрить носик.
– А в твидовых пиджаках хоронят? У меня другого нет.
Из подворотни вышел киргиз дворницкого вида со страшным синим лицом, но с крошечным ребенком на руках, на которого он время от времени косил добрым разбойничьим глазом.
В гостиной и кабинете принялись наперебой отбивать часы.
В хрустальной вазочке на этажерке стоял единственный гиацинт, но еще не распустившийся и оттого похожий на артишок.
…И принялась собирать со стола, не обращая внимания на шевелящую губами голову в телевизоре.
– Вам повезло. Это лучший в городе морг.
Одна буква погасла, и вышло: «Зоо ад».
Внешность у него до того еврейская, что похоже на араба.
Ужинал в гостиничном кафе так одиноко, что трижды перечел меню.
Была земляная страна, а взлетели – облачная.
Девушка, с которой они смотрели друг другу в глаза, показалась мне до обидного некрасивой, вот только лицо озарено любовью. Пока я вдруг не сообразил, что она вылитая Венера. Только не античная, а безбровая немецкая Венера Кранаха, какой он изобразил ее под видом Евы…
Солнце выкатило из-за тучи свой воспаленный глаз.
От него пахло, как от автомобиля: лаком, кожей и дезодорантом.
– Вот, шла вчера с митинга, купила наваги…
