– Ну, блядую. И нечего мне амораль читать!
Контрабасист слегка притопывал ногой в обнимку со своим инструментом, вроде смущенного танцора с девушкой.
Спорт глуповат и краснощек.
Автомобили лоснились от тестостерона.
– Знаешь, это как не заметить голой бабы в троллейбусе!
За стеной пели такие протяжные русские песни, что было похоже на узбекские.
Над крышей торчала плохо оштукатуренная луна.
Электричка в аэропорт, регистрация, досмотр, толпа в предбаннике перед посадкой, и потом сидишь, привязанный к креслу, несколько часов в алюминиевой трубе…
Обыск, арест, досмотр, суд, конвой, этап до Магадана…
В жизни свободных и несвободных много общего.
Ангел с бритыми подмышками.
Тонкая цепочка на шее убегала в вырез блузки, свидетельствуя о ее смиренном христианстве.
…взял гитару и запел, подвывая.
И сделалось видно, как между деревьями движется воздух.
Где кончается революция и начинается контрреволюция? Да вы б лучше объяснили мне, где на «Площади Революции» головной вагон от центра!
Во всякой необычной фамилии он подозревал еврейскую.
Коротенький буксир без баржи весело бежит по реке, то и дело с облегчением выдыхая «ух!» Да так быстро, что пока я это писал, успел убежать за край окна, сверкнув на прощание черным задом.
Можно ли молиться Богу с леденцом во рту?
Городская Дума обсуждает закон о дезодорировании бомжей.
За такую погоду Сталин бы все метеобюро расстрелял.
– Звучит неприлично… – сказала она мечтательно.
Поскольку я не нобелевский лауреат, чтобы заполучить фрак, мне надо пойти в музыканты или хотя бы в официанты. А так хочется.
– Такой хороший человек, кошка так и льнет к нему.
– А от него мышами не пахнет?..
Ну каким дарвиновским отбором объяснить раскраску мухомора? Это Создатель вознаградил его красотой за несъедобность.
Из-за спины оркестра страшным голосом ухнул геликон.
Музыка подошла к концу, уже и тетки в униформе выстроились в проходе с букетами.
Воскрес после болезни, и такая масса хорошеньких женщин в метро и на улице!
Там еще был какой-то в клетчатом пиджаке, будто сшитом из шотландского пледа.
Потемкинская олимпийская деревня.
90-летний юбиляр молча сидел, глядя в стол, внимал хвалам и оживлялся, лишь когда подходили с букетом поцеловать молоденькие женщины.
В воздухе носился хвойный запах хризантем, как на похоронах.
Не то девочка, не то жопастый мальчик.
…и решил податься в модные живописцы.
Заглянуть в стопку книг на чужой кроватной тумбочке все равно что в замочную скважину или в записную книжку.
Вошел Дед Мороз, наполнив прихожую запахом нафталина.
Вот и год прошмыгнул…
В зале стихло, и к клавишам протянулась рука пианистки, жилистая, как нога.
Выводя перекошенным ртом томную ноту, толстый напудренный певец изображал влюбленного юношу.
Адюльтерра инкогнито.
Если бы сосчитать, сколько юных женщин летело, вращаясь, в венских вальсах за 200 лет!
Все новогодье с неба лило, и выставленные перед магазинами праздничные елки напоминали водоросли с застрявшими в них золотыми рыбками.
Камин разжигали нотами, и оказалось, что нотная бумага страшно толстая и плохо горит.
Состав так несся, что в спальных вагонах дрожали зеркала и отражение в них норовило раздвоиться.
Такое плоское северное небо, что, если б не одинокие колоколенки там и сям, глазу уцепиться не за что. Впрочем, одна, когда подъехали поближе, оказалась просто высоченной елью.
Телячьево, рядом Курово – так и ждешь Свиньина из «Мертвых душ». Но вместо него по левую руку выскочило из березняка Закозье.
Тихо, изба в снегу, и над крышей топчется дым из трубы.
За исключением одной уцелевшей купеческой улицы в сводчатых лабазах, переделанных нынче под магазины и кафе, не город, а жилфонд.
Влекомый тяжелым высокомерным локомотивом, в провинциальный вокзал вползал московский поезд.
Из пещеры прищурился пращур с пращой.
– Телом он ну прямо античный бог.
– Так дивно сложён?
– Нет, пиписька отбита…
Пылающая на громадном экране реклама шоколада в багровой упаковке отражалась в мокром асфальте, и казалось, что площадь залита кровью.
На солнечном морозе из кухонной трубы пришвартованного к набережной ресторанчика валил такой густой дым, что тот казался пароходом, готовым вот-вот отплыть. Наверное, во Вьетнам, поскольку ресторан – вьетнамский.
Полночи маялся: мысленно выяснял с кем-то отношения, вспоминал какие-то стихи. А после уснул, и приснилось, что ем ложкой куриный суп.
Он учился в физматшколе для дефективных.
Посреди двора пестрела детская площадка в таком разноцветно-шатровом стиле, будто тут растят маленьких татаро-монголов.
В своем кабинете он сидел за громадным ореховым столом с календарем, часами и карандашами в никелированном стаканчике и листал журналы про мотоциклы.
– По воде ходить легко, если зимой…
В оркестре мне почудились детские голоса, как это бывает весной, когда во дворах тает снег и отлипшие бумажные полосы на оконных рамах начинают пропускать звуки с улицы.
В памяти остался только след от любви. Так вспыхивает крупинка позолоты на черном платье после новогодних праздников.
Лед на пруду посерел, набух, и в большой луже посредине стоит в задумчивости утка.
