Облика он был партикулярного и неживописного.
Так уж устроено, что бриллиантовые колье, созданные отбрасывать разноцветные пятнышки на девичьи шеи, все больше жируют на складчатой коже старух.
Пенсия – это бессрочный отпуск по уходу за кошкой.
Зимние курорты все сплошь мусульманские или буддийские. Это летом можно выбрать себе христианский отдых.
В кепочке, в плащике, с тощим портфельчиком…
Выгодные кредиты на банковском плакате рекламировал крепыш с таким выражением лица, что и без револьвера в руке было ясно: «Это – ограбление!»
Монголки с большими лицами.
Самое спокойное зрелище на свете – это вид каменных быков моста, отражающихся в освободившейся от льда гладкой реке.
Такие просторные штаны, что я в них заблудился.
– Что-то я стал плохо слышать…
– Не разбираешь слов?
– Разбираю. Но не понимаю.
На крючках в ординаторской висели белые докторские халаты, как души безвинно умерших.
Ждали мессию, а это миссия из ООН…
Такой, знаете, весенний воздух. С привкусом поцелуя.
А денек-то – будто прошел по улице красивый рослый Ангел, на полторы головы выше всех мужчин.
У ее ног возился в песке ребенок в возрасте амура.
Мысленно примерил бриллианты из витрины слева к девушке с мороженым на скамейке справа. Вышло очень хорошо.
Маленькая гладкая собачонка залаяла, но как бы голосом от другой собаки – большой и лохматой.
Сидел один за столиком в углу и читал меню, то улыбаясь, то хмурясь, – будто держит в руках роман.
– Они там в кино все поп-корм кушают…
По гладкой ночной реке чертила одинокая утка, невидимая на черной воде, – только поблескивали в береговых огоньках ее маленькие волны, расходившиеся узким кривым треугольником.
– Раньше он с ней в обнимку ходил. А теперь… в разнимку.
Торная дорога жизни кончилась, и пошли тропки: почта, собес, сберкасса, приятель-инвалид, кладбище, другое кладбище, продуктовая лавка, аптека…
На журнальном столике лежали душеспасительные книжонки с розовым Иисусом на обложке.
Навага Васильевна, инспектор собеса.
Был рассеян и всякий раз, уходя из театра ли, из ресторана, сперва напяливал на себя пальто и уж после вытягивал шарф, как факир, из рукава.
Еда вообще полезна – от нее живут.
Комнатка в мезонине кривого арбатского особнячка стала еще тесней от слоев обоев, два века налеплявшихся один поверх другого.
Это был очень современный мужчина, из тех, что следят за собой, как за скаковой лошадью: выгуливают, тренируют, обеспечивают сбалансированными кормами.
– Я его там встретила невзначайно…
Концертный зал, по-купечески роскошный, был весь в зеркалах, так что напоминал примерочную. И в каждом металось по дирижеру во фраке с разлетевшимися фалдами.
Фортепиано нежничало, и звуки его цедились меж притихшими слушателями, как, бывает, мокрый древесный запах пробирается после дождя через дачные кусты.
Молокосос-контрабасист никак не мог сладить с инструментом, как если б юнец вздумал овладеть слишком крупной и взрослой женщиной.
Зубной врач, но болтливый, как парикмахер.
Луна увидела в пруду свое глупое лицо и удивилась.
На даче, помнится, валялся том из собрания сочинений Сталина – в нем сушили гербарий.
Ох, загородные танцульки начала 60-х, где девушки перед началом заходили в туалет и снимали трусики, чтоб быть в готовности нырнуть в парковый кустарник…
Внешности хозяин дома был обыкновенной, еврейской.
Молодой человек в бородке читал дедик с таким смирением на лице, будто держит в руках молитвенник.
В старости она всякий раз прихорашивалась и душилась, собираясь в поликлинику, поскольку больше никуда не выходила.
Лицо его осветилось радостной, но какой-то неверной улыбкой, как улыбаются, не в силах сдержаться, страдальцы русской болезнью, когда первая утренняя поллитра уже принесена и разлита по рюмкам и остается только выпить…
Прогноз непогоды.
А мой покойный друг, фотограф Витя Ершов, сейчас, наверное, снимает ангелов в Раю прозрачным фотоаппаратом.
Нищий музыкант из подземного перехода, оказывается, купил себе квартиру в Химках. А вы говорите.
– А правда, что в Раю голубей куличами кормят?
Вышел одетый по-пасторски дирижер, поклонился публике, повернулся к оркестру и молитвенно воздел руки к софитам.
Оркестр заиграл что-то высокопарное, спохватился и добавил струйку полегкомысленней.
Старость подарила мне чудесные очки: все кругом выглядят моложе. Кроме отражения в зеркале.
Такой звук, будто по двору пролетел самолет. А это мусороуборочная машина.
Плывет Ной на своей шаланде. А навстречу ему десятипалубный круизный лайнер, набитый китайцами.
И многозначительно поднял глаза, положив на рукопись суставчатый палец.
– Это у вас старинная вещь? – спросил у молоденькой официантки, показав на уставленный чашками и блюдцами резной застекленный шкаф.
– Конечно! – радостно кивнула та. – Ресторану уже четвертый год.
…Или потолкаться в рядах, где под видом норвежской семги предлагают свежезасоленных русалок.
Автомат женским голосом сказал «Ждите ответа», и в телефоне заиграли «В лесу родилась елочка» в симфонической обработке.
Такой плаксивый дождь…
