На тарелке лежало яблоко с дырочкой, в которую вошел червяк. И выходить не собирался.
Деревня Верхние Шушеры.
До того исписан татуировками, что похож на черновик.
– Тебе что, уши жмут?
И устроился разносчиком пиццы…
Птицы – на юг. А летние вещи одна за другою в шкаф на зимовку.
– Там у них вертолет по небу ездиет.
Гремя музыкой, в речку ввалился жизнерадостный прогулочный катерок.
По велосипедисткам в наушниках всегда видно, кто слушает быструю музыку, а кто классику.
Если кости ломит к дождю – это к старости?
Молоденькие подберезовики торчат из травы в светлых френчах, как лейтенантики, выпущенные из училищ. А на них свысока поглядывают матерые полковники, раздобревшие до того, что белой губкой выпирают из-под лоснящихся касок.
Вышел от императрицы, ощущая приятную тяжесть золотого перстенька на безымянном пальце.
Ей бы карандаши точить в офисе, а она – в певицы!
Певцу не хватало не то голоса, не то микрофона.
Господь устроил себе день отдыха, сотворив мир. А ты-то чего такого сотворил, что уселся у телевизора?
– А он ей все водочки подливал. Чтоб была уступчивей.
Человек мера всех вещей. Вот почему расстояние между шипами на колючей проволоке меньше ширины ладони.
Убрал очки в очешник и посмотрел на посетителя грустными глазами.
Лицо у него какое-то липкое. Ну, как подбородок после дыни.
По небу, как шахматные фигуры, расставили небольшие облака: с одного края белоснежные, а со стороны солнца – темно-серые.
Выкурить сигаретку…
Нет, это совсем не то что вытряхнуть ее из надорванной по углу мятой пачки, бросить в пасть и лихорадочно задымить.
Выкурить сигаретку – это откинуть картонную крышечку и вначале насладиться видом тесно лежащих белоснежных трубочек со смугло-коричневыми прижатыми друг к дружке мундштучками. И бережно вытянуть одну из них.
Повертеть ее в пальцах, полюбоваться. И даже провести медленно под носом, вдыхая сенной запах свежего табака.
И только потом вложить между губ и чиркнуть зажигалкой, а еще лучше спичкой из лаковой фирменной коробочки с гербом гостиницы, где ты когда-то живал, и не затянуться, а просто выпустить изо рта на волю первое облачко, которое поплывет прозрачной медузой над столом, растворяясь в воздухе.
А уж вторую затяжку вдохнуть поглубже и выпустить длинной узкой струей. Помедлить, любуясь голубым завитком, разматывающимся с узкой полоски пепла, и втянуть плотный ком дыма, на этот раз пустив через ноздри, чтобы расчувствовать весь его густой аромат, а заодно мысленно полюбоваться собою со стороны – с клубящимися из ноздрей усами, вроде бурунов, расходящихся из-под носа маленького парохода.
И так много раз. Время от времени стряхивая в сияющую пепельницу, хорошо если старинную, хрустальную с серебром, но можно и в новомодную фаянсовую либо из нержавеющей стали – в девственно-чистую пепельницу, я их терпеть не могу грязными и переполненными мертвыми телами окурков. И размышляя о том, о сем.
Вот что такое выкурить сигаретку. А вовсе не то, что вы, глупцы, думали…
Из жадности он даже бросил курить.
Виагра Витольдовна, секретарь генерального директора.
– Ну, он такой винтажный. Ему под семьдесят…
Ловелас в левисах.
В свое время он отсидел за знак препинания: в лозунге «Слава КПСС!» набрал в конце вопросительный.
Дирижер взмахнул палочкой и быстро перевернул страницу партитуры.
Сопрано пела тоненьким голоском, тявкая на всех «т» в окончаниях.
Из вещей у них только подержанная мебель да кот в приличном состоянии.
Тесные кладбищенские ограды с вечно пробирающимися между них старухами.
А на соседней могиле новоселье…
Такое впечатление, что во все небо разлегся громадный далматин.
– Знаете, бывает, желтенький листок быстро-быстро вертится в воздухе на невидимой паутинке. Вот так и моя жизнь…
Икона отворилась, и из нее вышел, в нимбе набекрень, пьяненький святой.
Только яблони живут примерно столько же, сколько люди.
Хожу по-стариковски в широком, хотя все давно уже носят узкое.
– Нет, он не грустит. Он, бедняжка, пишет из себя стихотворение.
Зимнее небо, белое на вкус.
У нее была скудная советская юность, и теперь она наверстывала, одеваясь в свои за шестьдесят в мини-юбки и замшевые сапоги до середины ляжек.
А что, первая скрипка всегда живет с дирижером? Независимо от пола?
За прилавками стояла продавщица с вогнутым лицом, как у ван-гоговских едоков картофеля.
Жак Жиклёр и Джек Форсаж, авиаторы.
Кошки, они всегда шмыгают.
Возле гаражей какой-то мужик, подняв машине капот, заливал туда что-то из жестянки. Точно кормил птенца.
По небу змеились облачные реки.
Ну, волосы ей уложили, глаза и губы напомадили, и что толку?
Перед входом в гостиницу пригорюнилась мраморная девушка, итальянская родственница гипсовых сверстниц из подмосковных пионерлагерей.
Гостиницу когда-то позолотили, побронзовили, помраморили, но это давным-давно.
