Золото облупилось. Бронза потускнела. Мрамор потрескался и местами откололся. Посреди холла из каменного пола высится бронзовый торшер в виде канделябра в человеческий рост, некогда увенчанный светящимся матовым шаром, разбившимся в 1964 году, – с тех пор его собираются заменить. А пока что вместо шара торчат два пыльных обрывка провода.
Зато ключи по-прежнему на тяжелых бронзовых грушах с бордовыми кисточками, в обеденной зале постояльцам отводят столик с бронзовой табличкой, повторяющей номер комнаты, к обеду официанты выходят в белых смокингах, а к ужину в черных и разгуливают среди накрытых столов, напевая.
А белые ночные столики в номерах, на толстеньких круглых столбиках, имеют вид маленьких пропилеев.
Очарование легкой затхлости располагает к отдыху.
У них тут правильно устроенная жизнь: с пониманием человеческих слабостей.
На теплые воды приезжают люди немолодые и вовсе старые. Траченные жизнью.
Пороки, достоинства, мелкие страсти и причуды с возрастом проступают наружу подобно венам и мелким лиловым сосудикам на коже рук, ног, щек. Люди делаются разнообразнее и больше похожими на самих себя. Некоторым это идет.
Воды эти, судя по всему, вытекают прямиком из Преисподней, отчего отчетливо попахивают серой.
По извилистому каналу из бассейна можно выплыть на улицу, где тоже бассейн, в котором расположились четыре итальянца пенсионного возраста и громко спорят о политике, вздымая руки к небесам.
Среди стольких стариков и старух я и себя ощущаю старым засаленным валетом в распухшей колоде, пригодной разве перекинуться с внуками в дурачки.
К этому привыкаешь. И разглядывая себя по утрам в помутневших зеркалах, даже испытываешь облегчение.
Тут самое место взяться за неторопливое писание чего-нибудь вроде «Искусства превращения в старика». В 2-х томах, с эпилогом и эпитафией.
Вечерами водяное общество прогуливается по длинной улице, от сверкающих праздными витринами, запертых по причине мертвого сезона магазинов до похоронного бюро.
Маленькие гостиничные парки по обеим сторонам украшают почерневшие мраморные скульптуры. Особенно пострадали лица и груди, точно все они лежали в черноземе ничком. Или, наоборот, навзничь, подставившись едкой дождевой воде.
А из-за облетелых кустов выглядывает снулая вечность.
…За стеклянной стеной соседней гостиницы беззвучно двигались женские и мужские плечи, и мы зашли туда, чтобы тоже потанцевать. Играли какую-то милую старую вещицу, и когда она кончилась, пианист обернулся и оказался тем же самым, что и в другом соседнем отеле третьего дня. Возможно, он тут вообще один на городок. И ходит от гостиницы к гостинице на манер точильщика ножей и ножниц.
Три часа в день в бассейне с горячей минеральной водой кого хочешь превратят в расслабленного идиота. Я не исключение.
А снег тут видят разве что на рождественских открытках.
В облезлой кирпичного цвета стене сверкала витрина с венецианскими масками, вроде окошка в веселое прошлое.
Из размазанных по небу облаков кое-где уже проступали звезды.
Танцевали только мы, да еще две старые лесбиянки, ходившие неразлучной парочкой.
Гробницу святого окружали мраморные комиксы с его похождениями и чудесами, изваянные знаменитым мастером.
А ну как из розетки выскочит электричество и нас всех поубивает?
И плюнул своей смерти в лицо.
Рассказ об островной стране, где все от мала до велика говорят рифмованными стихами. Только отдельные гении в приливе вдохновения сочиняют прозу. И с ними носятся ценители и знатоки.
Он был тогда юн и влюблен в девушку с тяжелым британским подбородком.
Дружески похлопал по стволу тополь у крыльца и вошел в дом.
Дай, Боже, о чем я не просил…
В музейном зале, изображающем кабинет поэта, стоял такой маленький письменный стол, что за ним впору писать разве что сонеты.
– В самолете летать ведь тоже вредно?
Леонид Ильич Чайковский, бухгалтер на пенсии.
А что, если греческие боги – это Ангелы, посланные Создателем еще детскому народу по разумению его?
У меня с ней неопределенно-личные отношения.
Это как завязать шнурки, не выпуская из руки яблока.
– А китайцы пишут тоже палочками?
Любите ли вы фуршеты так, как я люблю их, то есть всеми силами души вашей?
Первым делом Господь создал время.
В моду вошли скользкие дутые пальтишки с оттопыренными полами, и девушки обрели вид поганок на тонких ножках.
– Будем котов ерошить.
Из одежды на ней были только серьги.
Небо над городом затянуло овчиной с единственной голубой прорехой на краю – чтобы видно было, что это небо. Так на ободранной заячьей тушке оставляют мохнатую лапку, чтоб не подумали, что кошка. Потом заволокло и его. И по бугристому асфальту принялся лупить дождь.
Полицейский автомобильчик возопил и вылетел на встречную.
Кто пожил в многолюдном Китае, знает, что такое одиночество.
Изредка пасьянс сходился, и тогда она целый вечер бывала весела и даже ласкова со своим старичком мужем.
Эпитафия: «Пасьянс сошелся».
– Вот возьму отпуск, надену лучшие очки и прочту вашу рукопись…
Со временем душа ее перешла в жидкое состояние. А потом и в газообразное.
