Анна Каренина теперь служит начальницей офиса в крупной фирме и гоняет сотрудниц, как когда-то прислугу Аннушку. И никогда не ездит поездом, только в авто с шофером. В крайнем случае самолетом, в бизнес-классе.
Я бы петарды запретил. А то эдак и войны не заметишь.
Наконец-то нашел себе девушку, добрую телом и душой.
«Крем для ягодиц после езды на велосипеде».
Потом она сбежала с кривоногим инструктором лечебной гимнастики.
– Это у вас ничегошеньки, а у нас – всегошеньки!..
Культовый древнегреческий рок-певец Арион со своей электрогитарой.
На сцену вышел негр и запел сладким голосом не то про свое сердце, не то про свою шляпу.
– Ой, не надо, не наливайте. А то я стану такая податливая…
Ночью открыл глаза и увидел на стене, одна подле другой, картины, которых там прежде не было. Вытянутые вверх, в японском духе: с ветвями и листьями на светлом фоне. И не враз догадался, что это фонарь с улицы нарисовал там окно с тенями от цветов на подоконнике.
Это зеркало столько всего повидало!
На диване валялась кошка во всей дремучести.
– Да у меня и от воды голова болит, не то что от водки.
В ресторане, оформленном в стиле техно, сидели рядами, как в большом офисе, кушали, поглядывая в планшеты, и не курили. Походило на продолжение рабочего дня – разве что спустились в лифте со своего этажа в бизнес-центре.
– Такой красивый храм! А внутри нас встретил church-менеджер, в униформе с золотом!..
Что значит, с годами утратила формы? Приобрела новые!
Ну вот, накупил себе обуви. Еще навставляю зубов, и можно помирать.
– И как он лечится?
– Да все температуру мерит.
Создатель ведь и людей поделил на хищных и травоядных.
Входя в незнакомый дом, первым делом обводил взглядом гостей в поисках привлекательных самок.
О, это тонкая штучка! Она одну щеку душит одними духами, а другую – другими, чтоб запутать.
– Итальянцы, они ведь пухленькие?
Так и сидели вдвоем, принимая внутрь алкогольные напитки.
Смерть – это возрастное…
В углу стояла маленькая вихрастая елка с несколькими шариками.
Уже мало кто помнит шуршание иглы по пластинке, когда музыка кончилась. Или как дребезжит подшипниками тележка инвалида по асфальту.
Этих звуков больше нет, даже в архиве.
Особенно тех, что врывались в комнату весной, когда отклеивали окна и город обрушивал разом свою оркестровую яму: гудки машин и трели регулировщика на перекрестке, грохот бидонов у молочной, крик «точить ножи-ножницы» со двора…
Пластинку меняли, пружину подкручивали. Зимними вечерами взрослые танцевали под патефон.
Уходя с кладбища, я сказал могильщикам «до свидания».
По бетонному забору вдоль путей бежали притиснутые друг к дружке пухлые буквы граффити.
Маэстро выступил вперед, набычился и заиграл на хрипловатой скрипке.
Когда дело доходило до чаевых, он чувствовал себя вполне европейцем: мелочь оставить, крупные – в карман.
Не владея ни одним языком, кроме русского, на всех знал единственную фразу: «Подайте счет!»
– Про Пушкина я знаю. Его какой-то дантист убил.
Такой черно-белый зимний день, что тускло-розовая стена типографии во дворе кажется красочным пятном.
Он видел весь мир одним глазом, как фотограф.
И похоронил свою рукопись в мусорном баке.
Скрипачка водила оголенной рукой по воздуху, и в ложбинке у ней под мышкой дрожала музыка.
Оркестр насиделся в оркестровой яме и теперь, оказавшись на сцене, играл бесцеремонно, без оглядки на певцов и танцоров, во все смычки и трубы.
– Мужчины – суки. Вечно кончают первыми. А потом еще и первыми умирают.
Окулист насмерть повздорил со стоматологом. Око за око, зуб за зуб.
В холле красовалась бронзовая лошадь, вылепленная весьма похоже, хоть и в современной манере. Но с очевидно женской пухлой задницей, любовно отполированной неравнодушным ваятелем, – эдакая кентавриха наоборот.
– Да она ничем, кроме секса, не занимается. Ну, еще на маникюр ходит.
Я уже в том возрасте, когда, бреясь по утрам, кисло улыбаешься себе в зеркало и пересчитываешь зубы.
– Стенография – это, что ли, граффити?
Зима походила на караван белых верблюдов, сделавших остановку в нашем городе.
Обрезанный тополь во дворе воздел в белесое небо раздвоенный голый ствол, как огромное двуперстие.
Сугроб облепила малышня с красными щеками, ну прямо снегири.
Тромбоны раззявили пасти, сверкнув золотыми зубами.
Два рояля играли наперегонки, и тот, что слева, набрал просто бешеную скорость, летая по клавишам. А флегматичный правый сидел себе сиднем и только раскидывал руки, но все равно не отставал.
И на последней электричке
уехал Данте к Беатричке…
Ей всего-то лет шестнадцать-семнадцать, но от нее на десять шагов разит женщиной.
Стоматолог забрал его челюсти в ремонт, и он сразу как-то обветшал, даже походка сделалась мелкой, стариковской.
Не можешь писать стихи, так хоть кошку погладь!
Объявление: «Глажу кошек».
Посреди леса лежал в снегу незнамо как оказавшийся тут зеленый полуторный диван. С самолета, что ли, сбросили?
До старости все чему-то учишься. То новому Windows’у, то правилам парковки, то обращению с микроволновкой. Пока не придет время учиться умирать.
– Ничего я не перебарщиваю! Я еще и недобарщиваю!
