Худого, высоченного, в длинном черном пальто с широкими плечами и поднятым воротником. С крючковатым носом и длинными угольно-черными крашеными волосами вокруг не морщинистого даже, а какого-то гофрированного лица, сплошь иссеченного глубокими складками, сроду такого не видывал. В лаковых штиблетах. И с унизанными серебряными перстнями пальцами левой руки – из-под которых выглядывали синие кольца татуировки.
Всю дорогу он простоял у двери, держа в длиннопалой окольцованной руке пластиковый пакет с какой-то детской игрушкой. И вышел на «Белорусской».
Я видел, как он шел по перрону прямой походкой, пряча свое жеваное лицо в высокий черный воротник.
И Германн на сцене закаркал: «Три кар-рты! Три кар-рты!»
Подавали там квадратные блины от Малевича.
Это был очень старый носовой платок. Верой и правдой он служил моему носу почти полвека. И, по совести, заслуживал не быть брошенным в мусорное ведро, а похороненным с почестями в земле. Но увы.
– И какая у него машина?
– Ну, такая… беленькая.
На синеве проявились круглые спиральные облачка, похожие на отпечатки пальцев. Точно это Творец с той стороны потрогал небо.
В рябине исступленно чирикали воробьи, не в силах поделить одну маленькую воробьиху.
И выбрала себе к отпуску детектив покровавей.
В тех краях держат крохотных, меньше воробья, комнатных птиц. К вечеру закрывают окна и выпускают из клетки, чтобы переловили мух. А то те спать не дают.
Вдоль берега вопросительно плавал лебедь.
Расчистили небо, только на половине горы повесили кисейное облачко.
Вокруг холма бродили черные козы, похожие на кожаные банкетки, что ставят пианистам к роялю.
Погода напоминала слова советского гимна: «сквозь грозы сияло нам солнце свободы». На языке метеорологов это называется переменной облачностью, местами дожди.
Помучившись, кое-как задремал на тощей итальянской подушке.
Утренний пароходик «Milano» шел по озеру, разбивая его на мелкие полоски и отражаясь в них красной каймой вокруг днища, белым узким бортом, застекленной капитанской будкой, и наконец, разломанной на водяные ступеньки высокой черной трубой с белой полосою посередине.
Небо было чистое, только одна плешивая гора примеряла седой парик.
В 10.30 к причалу подошел рейсовый катерок с неизменным китайцем на верхней палубе.
На светлом небе над заливом кувыркались воздушные змеи сёрфингистов, точно стая ворон над мусорной свалкой.
По камушкам у воды гуляет селезень в придворном кафтане с зеленоватым отливом.
На стене в обеденной зале висит длинная картина, написанная лет сорок назад заезжим художником с того самого места, на котором теперь стоит гостиница. Она изображает весь городок по ту сторону залива – от заросшего плющом старинного палаццо до серой романской церковки, и запечатлела все двадцать четыре разноцветных дома вдоль набережной, желтые, охряные и розовые. За исключением одного узенького, с балкончиком вверху и кафе внизу: там живописцу однажды отказали в пицце в долг. И тот его мстительно пропустил на полотне.
От хождения по горам у них у всех кривые ноги.
В темных очках, в узких белых брючках – то ли женщина, то ли мужчина-педераст.
В зной от балкончиков и козырьков на узкую мощеную мостовую падали ступенчатые тени, и в одном из таких уступов спала собака.
Средних лет итальянец с обритой головой дошел до краешка тени, замер на мгновение, как у бортика бассейна, и нырнул в палящее солнце.
Часы на городской башне с утра пораньше, эдак в девятом часу, выбивают разом ударов тридцать, запинаются, пытаются вразбивку вызвонить какую-то похоронную мелодию, как если б тыкали пальцем в клавиши, снова немножко бьют – и замолкают на весь оставшийся день. Впрочем, иной раз еще просыпаются к обеду.
Надо бы вызвать к ним часовщика из соседней Швейцарии.
Замечали, что у мужчин с собакой на поводке всегда на лице самодовольное выражение? Особенно здесь, в Европе.
Капитан озерного пароходика задержал отход, разговорившись из своей стеклянной будки с причальным стариком в джинсе и форменной фуражке.
Из моря всплыло облако, похожее на пухлую пятерню, и с той стороны вцепилось в небо.
Скоро в ресторанчике нас стали принимать за своих. Даже меню приносят на итальянском, хотя мы не подавали повода.
Та же простенькая озерная рыба, когда за нее платишь не 20 евро, а 12, кажется повкуснее.
Толстый краснорожий ресторатор в раздувшейся белой рубахе стоял у соседнего столика и обсуждал что-то со знакомым посетителем так долго, горячо и убежденно, как рестораторы говорят только о политике и о футболе. Ну, или еще о новом транспортном налоге.
Над вершиной горы встало вертикально узкое белое облачко, точно выстрелил вулкан. Или идет пар из чайника.
Моя выношенная жизненная позиция – за столиком в кафе. Желательно у воды.
– Не волнуйся, я умею себя плохо вести.
По пятницам они уезжают на дачу и сидят там в разноцветном саду.
Утренний туман раздернулся, дали полный свет, и роща грянула увертюру.
Воскресный летний день был беззаботен, как старичок в розовой рубашке.
Весь сад точно засыпало нюхательным табаком из табакерки старой цветущей липы.
В небе скучали облака.
