Таперов, видно, не хватало, и по вечерам в гостиничном баре играл учитель местной музыкальной школы. Его выдавало слишком старательное обращение с роялем и стоптанные башмаки под отутюженными концертными брючками.
И нацелил свой хищный фотоаппарат.
– Силы небесные! – пробормотал украинский крестьянин, глядя на заполонившие небо эшелоны Люфтваффе.
Гоголевский чиновник с до того тонкой шеей, что ему приходилось трижды ее обматывать, повязывая платок.
В ту зиму в моду вошел поросячий розовый цвет, окрасивший дамские халаты, шляпки и даже мужские галстуки.
– Ну и как прошел концерт?
– По-моему, ей дали плохую скрипку.
Виолончелист вышел на пенсию. Теперь играет в оркестре на полставки. На двух струнах.
Скороговорка для внучки:
Полнотелая ваза в цветастом шелковом халате до того бесстыдно подбоченилась на журнальном столике, что он убрал ее с глаз долой, взгромоздив на шкаф.
Птичка, пигалица в душегрейке.
Это было, когда Господь еще возил наш мир в колясочке…
Не замыкайся в себе – там тесно.
Добрый дворник укутал стволы сугробами, чтоб у тополей не мерзли ноги.
Такая крошечная, что у нее еще не ручки, а крылышки.
На сцену вышла рота виолончелей.
Построил себе на Новой Риге дворец с таким высоченным залом, что там под потолком летают два беспилотника.
У них такая красивая туалетная бумага, в цветочек. Ну просто жопа радуется.
Рыбки в аквариуме о чем-то разговаривали воздушными пузырьками, как в комиксах. А у грота самая важная, в розовых пелеринах, выпускала их гроздьями – наверное, читала вслух стихи.
Старичок походил на сморщенное яблоко, забытое на буфете.
В храме ударили в такой большущий колокол, что с купола съехал и посыпался снег.
Профессор Сорокамудов.
Раньше в «Азбуке» на букву М была Мама, на А – Арбуз. Теперь там «Макдоналдс» и айпад.
Да у них и дома как в гостинице. Ни письменного стола, ни книжной полки. Только тахта и телевизор.
Земля у нас громадная – до края даже на велосипеде не доедешь.
В сочинение композитор включил мавританские мотивы, и в какой-то миг я почувствовал себя едущим на верблюде в окружении бурнусов, скрипок и валторн.
Вы когда-нибудь видели
Из маленькой жестяной дверцы в стене вышел дворник, посмотрел на небо, на сугроб и ушел обратно в дворницкую.
В бывшем овощном подвальчике теперь картинная галерея. А хозяйкой там продавщица картофеля, я ее узнал.
У нас не Китай. У нас каллиграфия – удел сирых да убогих. Вроде идиота князя Мышкина. Или Акакия Акакиевича – того, что повредился умом из-за шинели.
Тест-драйв в публичном доме.
Вещи в комнате были разбросаны в вольных позах. Рубашка пыталась обнять дамскую блузку, чулки на стуле закинули ногу на ногу, а ботинки и туфли-лодочки вздумали станцевать фокстрот.
Да если б не церковные купола, в такую зиму и посмотреть не на что.
На обеденном стульчике восседал младенец, похожий на императора Павла I.
Если уподоблять жизнь временам года, с весны по осень, выходит, что зима – это смерть. Но ты припомни: снежок скрипит, коньки визжат, приятели наши в хоккей бьются, матерясь на самодельном льду, а мы у сугроба позади ворот разливаем из фляжки в граненые стаканчики!..
И закинуть на валик дивана ноги в толстых английских носках!
Как известно, гермафродиты исчезли вместе с античностью, где они водились в изобилии – и в мраморе, и телесно.
Ей бы узкую руку свою положить на плечо кавалера и танцевать! А она тянет пузатую сумку на колесиках, вверх по лестнице подземного перехода…
У старика радости разве что побриться.
Парадные золоченые чашечки выстроились за стеклом кафедрального буфета.
Финский предприниматель, давний друг нашей страны. Еще для членов Политбюро поставлял памперсы.
С возрастом она потемнела лицом, поставила коронки и сделалась похожа на черный с золотом арифмометр «Феликс».
На сцену, как быка на сельскохозяйственной выставке, выволакивали рояль.
Сидишь в Большом зале Консерватории и нюхаешь духи окрестных дам – на три кресла слева и справа и на два ряда вперед и назад.
– Маэстро, там человек упал с третьего яруса.
– Унесите тело и не мешайте музыке!..
Вот заведу себе черную концертную блузу и буду читать стихи только про любовь, только про любовь.
Ей сделалось неуютно в собственном теле.
В юности вдохновение вбегало с лаем, становилось на задние лапы и норовило лизнуть в лицо. А нынче просеменит к дивану, мяукнет и дремлет себе среди подушек.
– А ты чего это без жены?
– У ней обычное женское.
– Так ей же за шестьдесят!
– Ты не то подумал. Капризничает.
А вы скучаете, как я, по тем пакетам из толстой серой бумаги, куда продавщицы укладывали мандарины штучка за штучкой, как желтых цыплят? Или вам нравятся эти скользкие прозрачные мешочки, в которых они томятся, как в кунсткамере?
Из-за крыши выглянула мордастая луна.
