В то лето в колхозные сети зашел целый косяк русалок, и бабы подняли бунт. Даже из райкома приезжали.
Прометей, изобретатель спичек.
Облака висели, как белье на веревке. Иные волочились до земли, и там шел дождь.
…и чтобы женщины вытряхивали с балконов клетчатые скатерти.
Граненую скалу на вершине горы обложили розоватыми облачками, как елочную игрушку ватой.
Тишина тут такая, что слышно, как лают собаки по ту сторону моря.
Имя хозяина походило на исчезнувшую из алфавита букву, помесь йоты с ижицей. Его звали Йовица.
Сезон еще не начался, и по всему берегу торчали скелеты будущих пляжных зонтов.
Дно было сложено из круглых больших камней, словно там лежала стена старинного дома.
Громадный теплоход стал на якорь и спал, только из желтой трубы вилась тонкая струйка дыма – может, повар на кухне готовил завтрак.
Две белые лодочки целовались у причала, как голубки́.
На многоэтажном белом корабле посреди залива что-то пикнуло, и пластмассовый голос раскатисто объявил о начале экскурсий. Или о конце света. С берега было не разобрать.
– А у нас вместо гор – облака.
Я был свидетелем вторжения XXI века в Средневековье.
Двенадцатипалубное круизное судно, похожее на жилой квартал, пришвартовалось у крепостной стены. И его черный вогнутый нос навис над плитами, исхоженными несчетным числом ног давно умерших людей.
Вцепившись в причальные тумбы перекрестьем толстых канатов, левиафан царил теперь над маленькими площадями и ступенчатыми улочками с геранями и сохнущим в небесах бельем. Да и кто к кому пришвартовался? Пришелец был хозяин и выпускал из отверстых люков прямо в город предводимые гидами толпы с фотоаппаратами.
Он был похож на плавучую Вавилонскую башню. Стеклянные галереи балконов стеной уходили в облака. Внутри сновали вверх и вниз десятки лифтов. Кондиционированный воздух тек в бесчисленные рестораны, бары, концертные и тренажерные залы, сверкала вода бассейнов. Это был венец цивилизации.
И он был ужасен своей несоразмерностью ничему вокруг.
Вокруг, по всему заливу, у маленьких причалов тут и там притихли рыбацкие и прогулочные катерки с трогательными белыми рубками и деревянными штурвалами, лодочки с натянутыми от солнца полотняными тентами. Они покачивались на воде, как живые.
Он же был неподвижен, как и положено небоскребу.
И все исторгал и исторгал в ворота города нескончаемый поток пестро одетых одинаковых людей, различаемых только по номерам кают.
Чацкий сказал бы: «Ведь нынче любят бестелесных». Округлых бедер и плеч уже не носят.
Если ты молод и не обременен ни семьей, ни деньгами – отчего же не попутешествовать?
В длинных шортах, в сандалиях, тощий, дурацкого вида. Профессор, наверное.
Прищурив глаза за большими очками с розовыми стеклами, закинув вперед на плечо волну волос, она дважды прошла мимо уличного столика, за которым мы ели салат с козьим сыром, – дважды прошла совсем близко, качнув бедром в тугой голубой джинсе, будто ища кого-то в этой узкой улочке, а на деле – чтоб оказаться в моем блокноте. И ведь добилась своего.
…и выковыривал вилкой мидий из ихних перламутровых гробиков.
В маленьких глиняных саркофагах там подавали тушеные овощи со свининой, прямо из адской печи.
Нелюдимый сосед наверху редко выходил на балкон полюбоваться морем и только дважды в день спускался по наружной лестничке, чтобы дойти до лавки, откуда возвращался с неизменной бутылкой вина и батоном хлеба.
Он тут в климатической эмиграции. Намерзся дома.
К вечеру плавучий небоскреб уполз, пугая берега трубным гласом.
На зеленоватом дне лежало что-то похожее на вставную челюсть – оброненный кем-то из купальщиц грошовый браслетик из белых бус. Я все собирался за ним нырнуть. А потом его то ли смыло водой, то ли забросало илом.
А за горами у них тут склады́ облаков. Вроде фараоновых житниц…
Ночью в небесах над нами разыгралась Трафальгарская битва, подбитые суда дали течь, и оттуда хлынуло.
– А облако внутри – из дождя?
Даже хозяину гостинички сделалось стыдно за погоду.
По углам общей залы, уткнувшись в гаджеты, сидели молоденькие айфонские монахини.
Подали блюдо с чилийским перцем, но на вкус показалось, что с чилийской селитрой.
Облако бросило было в небо пухлый якорь, но тот растаял в синеве, и его снесло.
Что-то мои записные книжки зарастают облаками, как стариковские полотна Моне кувшинками…
– Кастальский ключ – это куда музы на водопой приходят?
Коляска с ребенком столько времени проводила в саду, что он выучился не тому языку. Зато теперь запросто щебечет с синицами.
Летний полдень, только разноцветное белье шевелится на веревке.
Зеленая вода в пруду казалась на солнце такой густой, что впору пройти аки посуху.
Временами в облаках открывались люки, и оттуда сливали потоками накопившееся солнце.
Жарища, и только маленький фонтан, похожий на пуделя, кажет свой водяной язык.
Сидишь себе на скамеечке, и кто только не проезжает мимо на велосипедах…
Он то ли не совсем чисто говорит по-русски, то ли просто косноязычный.
