В детстве, бывало, весна начиналась, как подросток просыпается: сбросит одеяло и примется скакать по комнате в одних трусах. А теперь покряхтит, выпростает тощую стариковскую ногу из-под одеяла, да и спрячет ее обратно в свой сугроб. Не разлепляя век.
– Австралопитеки были такие противные… Я видела картинку в книжке.
Слушать симфонический оркестр лучше с закрытыми глазами. Чтобы не видеть этих теток в жмущих под мышкой платьях, замученных музыкальной школой девиц в худосочных вырезах, плешивых толстяков в потертых фраках – а видеть только матовые голоса ихних скрипок, благородные вздохи альтов, блескучие восторги духовых…
Утка летела низко над водой, как двухвесельная лодка.
В снятой квартире оказалась обширная двуспальная кровать, и он отлично приспособился. Две недели спал на левой стороне, две на правой, а белье менял в месяц раз.
По кладбищу, как линкор, двигался трехтрубный оркестр, провожая в последний путь.
– Стар я уже по пятьдесят-то граммчиков пить. Наливай сотку.
В троллейбусе сели рядышком дамочки с одинаковыми собачками на руках, одна из которых, когда пригляделся, оказалась просто пушистым воротником. Другая, впрочем, поглядывала на нее с дружелюбным интересом.
А еще купила себе спрей для увеличения ягодиц.
Сеть стоматологических клиник отзывает 40 тысяч протезов в связи с выявленным конструктивным дефектом.
Прожил счастливую жизнь, к шестидесяти даже не выучился чистить картошку.
Виляя хвостом и заглядывая в глаза, вокруг редактора вилась молоденькая поэтесса.
– Не тут-то брутто!
Такая маленькая девочка, еще не знает даже, что бывают слоны.
Выключишь газ, а чайник все булькает. Так и кошка. До того разурчится, что продолжает, и когда перестали гладить.
Смерть – пренеприятнейшая процедура.
Сидят на стульях с мобильниками в руках, как раньше сиживали с вязаньем.
Да у нас в полиции как в театре с маленькой труппой, где разбойники и стражники – одни и те же лица.
Речь у него была вымазана матом, как навозом.
Вышел на поляну и оторопел, увидев в лесу памятник вождю мирового пролетариата. Только на другой миг разобрал, что это обломок дерева с воздетой к небу ветвью.
– Он эту туда, а ту сюда.
– Вишь ты как.
– Чтоб не дай Бог чего.
– Вот-вот.
– А вон оно как выходит.
– Кто бы знал.
– Так-то оно так.
– Ну да как-нибудь…
По небу проплыло старинное облако в кринолине, брезгливо обронив на небоскреб маленькое кружевное облачко, вроде платочка.
У нас все небо проводами заштопано.
Чем показывать над Красной площадью дозаправку в воздухе, пустили бы по ней шеренгу кормилиц с выкаченной грудью и присосавшимися младенцами.
Прожил с ней пятнадцать лет, так и не заметив, какие в комнате обои. Смотрел только на нее. А когда уходила, скучал и глядел в окно.
– Ты ко мне безразличен.
– Я различен! Различен!
Его с детства ранила любая несправедливость. В первом классе не смог выучить арифметики: услышав, что «у одного мальчика было пять яблок, а у другого только два», разрыдался и убежал из класса.
Под окнами больницы прогуливалась яблонька в сестринском халате.
Рядом с туфлями на высоком каблуке семенила такса с мрачным взглядом.
В те годы из многоэтажных сталинских домов с флорентийскими карнизами по проекту архитектора Жолтовского легко переселялись в одноэтажные сталинские дома по проекту архитектора Берии, без карнизов, зато в лесу.
– Он меня зовет на ужин с семгой. Не то с каким-то Соломоном… Я по-английски плохо разобрала.
Это у прабабушек были купидоны с золотыми луками. А наш с рогаткой. И носом шмыгает.
Украинский патриот Жестоковыенко.
Слепой на концерте:
– А дирижер во фраке или в шелковой робе?
– В робе.
– А оркестранты в черных пиджаках и бабочках?
– Да.
– И женщины в черных платьях?
– Да.
– И у них плечи голые?
– Да.
– Ну, хорошо…
Гроза миновала, и оркестр едва шевелил скрипками. А дирижер все загребал беззвучную музыку руками.
Ну какая бы у вас была музыка без Господа Бога?
Когда-то здесь был доходный дом, и в анфиладе бельэтажа хозяин в сюртуке принимал гостей, поднимавшихся по широкой мраморной лестнице полукругом. После квартиру наре́зали перегородками на закутки, и в каждом поселилась семья с картинкой из «Огонька», прикнопленной к обоям. В 90-х, после евроремонта, нарезали иначе и устроили частную клинику. И вот я сижу в узком коридоре на кожимитовом диване под дверью отоларинголога со светящейся табличкой «Не входить», а сквозь меня то пройдет супруга прежнего хозяина, задевая турнюром гипсокартоновые стены, то прошаркает в тапочках интеллигентный пролетарий в железных очках с газетой под мышкой или его жена в халате и со сковородкой в руке. Тени так и шастают.
Небо поголубело, и вдоль асфальта встали березки в зеленых комбинашках.
Днем они гуляли по саду «Эрмитаж», где из окон театра орали оперой.
У подросших воробьев нынче проба пера.
Очки оказались такие грязные, будто вчера я не балет смотрел, а любовался промзоной из окна голутвинской электрички.
Лучше я все увиденное спрячу за пазуху халата, позаимствованного у Ду Фу…
