На улице оказалось не просто зябко – стыло, все вокруг будто бы скукожилось от холода, а Артур как-то оказался совсем не готов к такой погоде, появившись здесь опять в тоненьком пиджачке и льняной рубашечке цвета индиго. Да и мокасины на нем были надеты летние, невесомые. Так что, пока они добирались до неподалеку, но все же не перед самым клубом оставленной машины, он совсем продрог и громко стучал зубами, бухаясь с разбегу на сиденье рядом с водительским местом. И все же ему удалось пустить в голос немного иронии, когда он спросил Имса, не везет ли его тот домой и с чего бы такая романтика.
– Угу, – рассеянно ответил Имс, не ведясь на подначку. – А там у нас времени будет больше. И никто не помешает. Хочешь больше бабок с меня содрать? Ну, значит, повезло тебе – я тебе еще в прошлый раз говорил: это не проблема.
– Ты незаконнорожденный принц какой-нибудь? – хмыкнул Артур. – Что-то не похоже.
– А кто я, по-твоему? – оскалился Имс, выворачивая из очередной темной подворотни на широкие улицы.
– Не представляю, – честно сказал Артур. – Какая-нибудь правая рука местного мафиозного босса?
Имс весело хохотнул, а потом покачал головой.
– Не попал. Хотя частично, может, и угадал, но направление не то. Я работаю с искусством, малыш. Меня, видишь ли, интересует все прекрасное. Ну ты уже понял, да?
Артур нервно усмехнулся и повозил указательным пальцем по стеклу бокового окна.
– А чего это ты меня вспомнил, а, Артурчик? Не мог выкинуть из головы мой светлый образ?
– Хорошо платишь, – буркнул Артур и отвернулся.
– Ну, это веское основание, – кивнул Имс и нисколько не помрачнел при этом, да, как показалось Артуру, вовсе и не поверил. Но спрашивать больше ничего не стал.
Ехали они, насколько мог понять Артур, по ночному Гринвич-Виллиджу и остановились у весьма впечатляющего красного длинного дома с красивыми входами, которые были украшены к Рождеству.
– В этом доме живет известный поэт, – внезапно сказал Имс, когда они вышли из «импалы». – Русский еврей, бежал от Советов. Преподает в университете, а сам школу едва закончил. Но – гений. Как-нибудь познакомлю.
– Хорошо, – сказал Артур.
Сейчас его мысли были заняты совсем другим, никакой поэт его не интересовал. Сердце его вновь начало колотиться, как бешеное, когда он представлял, что ему предстоит сегодня. Его бросало из жара в холод, в животе горячо пульсировало – мыслями он был уже в Имсовой постели, ему не терпелось. Если бы кто-то ему раньше о таком сказал, он бы просто расхохотался, а теперь на себе ощутил, каково это – зациклиться на сексе.
Однако Имс вовсе не торопился приступать к делу – сообщил Артуру, что ванная, холодильник и бар в его полном распоряжении, а сам ушел наверх, на второй этаж огромной квартиры, возился с чем-то и приглушенно мурлыкал под нос. Артур сначала даже сник, но потом решил, что ванна не помешает и с наслаждением погрузился в пену, прихватив с собой бутылку вина – к слову, довольно дорогого. Лежал и нежился долго, слышал, как к Имсу кто-то приходил, даже два раза: сначала немолодой человек с вкрадчивым, елейным голоском, стучавший каблуками туфель, видимо, дорогих и выпендрежных, и, насколько Артур мог понять из их едва слышной из ванной беседы, обсуждали они импрессионистов, а потом уже, позже, Артур заметил в одной из комнат, на большом резном столе, тубус – видимо, с картиной или копией картины. Следом за медовым искусствоведом приходили еще двое, с грубыми голосами, немногословные – они скорее слушали, чем говорили, видимо, Имс раздавал какие-то поручения, а эти люди работали на него.
Точно мафия, подумал Артур. А Имс, видимо, еще спекулирует предметами искусства – неудивительно, что Артур встретил его в Нижнем Ист-Сайде, там при желании можно было много затерянных шедевров отыскать: у обедневших евреев или же у евреев-спекулянтов. Артур попытался припомнить историю Нижнего Ист-Сайда. Да, все логично – кажется, в прошлом здесь процветала торговля наркотиками, проституция и рэкет, да и предметов искусства здесь был большой черный рынок. Имс вполне вписывался в эту атмосферу.
Щеки Артура начинали гореть при мысли, что он стал шлюхой бандита, и, что характерно, ему даже не хотелось называть это как-то иначе, как-то более мягко. Наоборот, именно такая правда его будоражила, возбуждала, тёрла тёркой самые чувствительные местечки.
