– Значит так, пупсик, считай, что эта квартира твоя – ты один из тех самых студентов, которые тут живут. Времени у тебя сутки, чтобы тут освоиться, все рассмотреть и запомнить, что где лежит. Завтра ты должен смотреться тут абсолютно органично, ясно тебе?
– Да ты что, Имс! Я же не актер, я вообще не понимаю, чего ты от меня хочешь? Зачем мне тут осваиваться, в чужой квартире?!
– А меня не ебет, актер ты или нет, можешь или не можешь, Артур, – спокойно сказал Имс, выдыхая дым и наблюдая, как серые эфемерные кольца растворяются в воздухе. – Мне нужно, чтобы ты сделал то, что я тебе говорю, и ты это сделаешь, не так ли, дорогуша?
И он смотрел Артуру в глаза до тех пор, пока тот не кивнул, не в силах оторвать своих глаз от глаз Имса. Много времени это не заняло, от силы десять-двадцать секунд, хотя, ради справедливости, следует сказать, что Имс вообще встречал мало неподготовленных людей, которые бы осмелились ему противоречить.
– Хорошо, Имс, – сказал Артур.
– Великолепно, – заулыбался Имс. – Садись-ка на диванчик получше, Арти, я сейчас объясню тебе, что от тебя потребуется. Ничего особенного, между прочим, уж точно не роль на оскаровскую номинацию.
***
С Коббом Имс встретился следующим утром в Старбаксе, через два дома от здания, где оставил Артура. Кобб был, безусловно, хорош. Он появился в маленьком зальчике вальяжно, словно выплыл на сцену, оглядел девушек за стойкой, потом повел глазами по сторонам, заметил Имса и улыбнулся своей ослепительной мальчишеской улыбкой, от которой от ресниц разбегались очаровательные лучики, млели все попадающие в сектор поражения и цену которой Имс отлично знал. Имс так тоже умел, но сейчас лень было напрягаться, так что он ограничился кивком.
Он следил, как Кобб строит глазки девицам, пока они жужжали для него кофемолкой и шипели кофе-машиной, а девицы жеманно хихикали и тоненькими голосами спрашивали у Кобба, какого ему добавить сиропа, ванильного или карамельного, и не хочет ли он мятного шоколада, и как зовут мистера, ведь надо же написать на картонке имя?
Что там за имя выдумал Кобб, Имс не слышал, потому что болтал ложечкой в чашке, гоняя чаинки по кругу.
– Чай? – спросил Кобб, присаживаясь к нему за столик.
– Чай, – согласился Имс, откладывая ложечку и поднимая глаза.
Кобб смотрел на него с приятностью, уже без улыбки, но с таким выражением лица, словно был в любой момент снова разулыбаться от души во все тридцать два зуба. Всем своим видом он демонстрировал, как прекрасна жизнь и как она удалась лично ему – известному искусствоведу, специалисту по европейской живописи второй половины девятнадцатого и первой половины двадцатого века, богатому меценату, консультанту многих крупных музеев. Под всем этим пышным занавесом скрывалось еще много всяких слоев, но репутация у Кобба была безупречная, просто железобетонная была у него репутация, и это Имса очень и очень устраивало, по-другому и не скажешь.
За спиной у них было много совместных делишек, вполне удачно провернутых дел, сложных и не очень, и если бы Имс вообще рассуждал о понятии доверия, он, возможно, мог бы сказать, что Доминик Кобб – один из тех немногих людей, которые очень близко подошли к этой самой границе.
Но Имс был реалист до мозга костей, а потом уж очень хорошо в свое время воспитал его папа, так что не верил он никому и никогда, даже такому замечательному парню, как Доминик Кобб, гениальный ас в области продажи фальшивых и краденых произведений искусства.
– Все готово? – спросил Кобб, делая глоток своего карамельного латте.
Имс поморщился от одного запаха – он не признавал даже кофе с сахаром, не говоря уж о той бурде, которой заливались американцы.
– Ну а ты как думаешь, Дом? – лениво ответил ему Имс, снова занявшись ловлей чаинок. – А у тебя?
– Мистер Лонсдейл прибудет ровно через полчаса на своем арендованном лимузине, – поведал Кобб, расстегивая пуговицу на своем твидовом синем пиджаке. – А то в кованых ковбойских сапогах, пусть даже и из змеиной кожи, по тротуарам Большого Яблока ходить несподручно.
