— И что ты думаешь — через неделю начинается второй акт, — продолжил Кристофер. — «Пиздец, молоко кончилось». «Тотенхэм проиграл Арсеналу, пиздец». Я спрашиваю — что я тебе говорил, парень? А он смотрит, серьёзный такой, и отвечает: пап, я знаю, что такое «пиздец». Это — безвыходная ситуация.
Джеймс рассмеялся, потёрся затылком о плечо Майкла. Кристофер пожал плечами:
— Что тут оставалось делать? Пришлось договариваться, чтобы хоть при матери сдерживался.
— Томми рассказывал про Эвана, — сказал Джеймс.
— Хороший был мальчишка, — Кристофер кивнул. — Я помню, как Майкл его первый раз к нам домой привёл. Притащил за руку, поставил посреди гостиной и говорит: это Эван, мой лучший друг. Сколько тебе тогда было? Лет пять?..
— Я не помню, — Майкл покачал головой.
Джеймс округлил глаза.
— Пять лет?..
— А то и меньше. Он себе друзей всегда с первого взгляда выбирал, — Кристофер чему-то усмехнулся. — Ни разу ещё не ошибся.
Майкл положил руку на спинку сиденья, Джеймс пристроил на неё затылок.
— Эвану лет двенадцать было, когда уехал, — сказал Кристофер. — Музыкальный был пацан. Талантливый. Ему грант в Манчестерской королевской школе предложили.
Джеймс покосился на Майкла — тот сидел, насупившись, мрачно ковырял ногтем стол.
— Ну, а ты-то сам чем увлекаешься? — спросил Кристофер.
— Учусь в Университете королевы Марии, занимаюсь английским языком и литературой, — сказал Джеймс.
— А родители у тебя кто?
— Папа — адвокат, — Джеймс смущённо опустил глаза. — Мама — актриса. Играет в театре герцога Йоркского.
— Здорово, — Кристофер кивнул со значением. — А отец у кого работает?
— Он партнер в «Слотер энд Мэй», — тихо сказал Джеймс.
Кристофер присвистнул.
— Не шутишь? Уважаемый человек, наверное. Да ещё и партнер… А он не против, что ты тут… гостишь? — Кристофер почему-то смотрел на Майкла.
— Он не против, пока я не связываюсь с плохой компанией. А здесь компания хорошая, — Джеймс улыбнулся.
Бран упал на диванчик рядом с Кристофером, положил локти на стол.
— Слушай, кудряшка, — он наклонился вперёд, — ты, это… Ты ж не всерьёз про эту… дочь Ллира?..
— Ты, богиня любви, — оскалился Майкл и пнул его под столом в щиколотку. — Ну, держись.
Майкл пытался заснуть, ворочался с боку на бок. Глядел на часы, перекладывался то так, то эдак. Открывал глаза, закрывал глаза, переворачивал подушку прохладной стороной вверх.
Луна вопила в окно, как подстреленная. Вся комната была чёрно-белой. И стеллаж с дисками, и стол, и ручки в стаканчике из Старбакса с подписью «Джеймс». Майкл закинул руку за голову, уставился в потолок.
Они встречались урывками. По вечерам. Октябрь был солнечным, удивительно тёплым. Они вместе ездили к Бобби, шатались по городу. В толпе на центральных улицах было легко затеряться: никто тебя не увидит, никто не узнает. Хочешь — целуйся, хочешь — держись за руки.
Скатались в Дувр, к меловым скалам. Посидели у обрыва на солёном ветру, поглазели на море. Пару раз Майкл пустил Джеймса за руль. Понятное дело, не на дороге, и страховал, конечно — но тот вёл уверенно, ровно, не боялся тяжёлого мотоцикла.
Майкл тянул время. Боялся: вот ещё чуть-чуть — и всё закончится. После первого секса всегда всё заканчивалось. Разве что Сара не в счет. А вдруг тут будет так же? Трахнет — и перегорит?
Что потом делать, как быть, если внезапно отпустит? И вот тебе жизнь, как и хотел, как раньше была: никаких поцелуев за ухо, под кудрявую прядь, никакого запаха выглаженных рубашек у самой шеи, никаких стаканчиков с кофе, Джеймсовых перчаток без пальцев, да и пальцев тоже никаких — не поймаешь больше губами, не тронешь подушечку языком.
Никаких книжек, никаких рассказов про Крестовые походы, никаких последних сеансов в кино на дурацкие фильмы, где можно сползти в проход между креслами и залезть друг другу в штаны, сталкиваясь руками.
И как потом жить?..
Всего этого было так мало и так много, что Майкл не знал, куда себя деть. Хотелось, что ли, поговорить с кем-то. Да только с кем?..
Томми вон, не стесняясь, мог часами трепать про своего Гордона Рамзи. Майклу тоже хотелось — о Джеймсе, о себе, о себе с Джеймсом. А приходилось молчать.
Да кто ему руку подаст, если он признается, что связался с пацаном?
Да что там руку… Хрен бы с ними, с руками. Это ж всему конец. Бран отвернётся. Томми — ну, Томми добрый. Пожалеет наверняка. Он всегда жалел, когда Майкл разбивался — навещал в больнице, таскал свою выпечку. Вот и тут то же самое будет, разве что у Майкла не руки-ноги в этот раз сломаны, а голова.
А потом, когда дальше выплывет — хоть вешайся, хоть уезжай к материной родне, в Дублин. Никто на улице прохода не даст. И что, каждому в морду совать, кто в спину пидором назовёт?.. Кулаков не хватит.
А отец… ничего не скажет. Вообще говорить перестанет. Не такого он для Майкла хотел. Он и так в последнее время мрачнеет, как видит Джеймса. Может, подозревает что-то. Хотя ведёт себя вежливо, виду не подаёт, что расстроен.
Майкл вздохнул, опять перевернул подушку. Сон от этих мыслей не шёл. А завтра вставать пораньше, чтобы успеть закончить с работой до четырёх…
