Письмо резко обрывалось, по всей видимости, его не дописали. Какая досада, что оно оказалось в грязных руках НКВД.
– Я впервые вижу это письмо.
– Я спрашиваю вас не об этом. Вы его узнаете? – По сигналу Берии один из мужчин, крепкий и зверский на вид, встал рядом с ним.
Алекс не видела причин строить из себя дурочку. Лучше всего сказать почти правду.
– Оно адресовано мне, так что, похоже, это от Насти Дьяченко, но я это письмо никогда не видела. Где вы его взяли?
– Мы нашли его в вещах Дьяченко, – произнес генерал Осипенко. – Что это за секретная информация, о которой она упомянула?
– Не знаю, о чем вы говорите.
Берия кивнул, и крепыш ударил Алекс сбоку по лицу. Девушка оглохла, в ухе у нее зазвенело. Теплая струйка потекла у нее из носа по губам. Алекс поняла, что это кровь.
– Вам придется предложить нам кое-что получше. В этом письме говорится об обмене секретными сведениями. Также здесь присутствует подстрекательство к государственной измене. Не стоит с нами играть, мисс Престон, и думать, будто ваше гражданство вас защитит. Вы не первый американский подданный, оказавшийся в тюрьме на Лубянке.
Как ни старалась Алекс сохранять спокойствие и тем самым не давать им повода для подозрений, она задрожала.
– Нет никакой секретной информации. Раньше я летала на самолетах, и я просто попросила ее узнать, можно ли мне будет полетать на Яке. Она обещала все выяснить. А в остальном – я просто фотограф. Я отправляла все свои снимки вашим цензорам, и никогда не склоняла Настю Дьяченко к чему бы то ни было.
Голова Алекс дернулась в сторону от второго удара. Ей разбили губу – кровь попала на рубашку.
– Уверяю вас, у нас есть куда более неприятные способы разговорить человека, нежели просто избить его. – Берия снял очки и протер их носовым платком.
Алекс слизала кровь со своих губ.
– Я не понимаю, чего вы от меня хотите. У меня нет никаких секретных сведений, только интерес к полетам на самолетах. Клянусь.
Третий удар опрокинул Алекс вместе со стулом. Она ударилась головой о бетонный пол. Несколько секунд она была без сознания. Очнувшись, девушка обнаружила, что по-прежнему лежит на полу, а в голове у нее сильно шумит.
– Отведите ее обратно в камеру. Дадим ей ночь на раздумья. – С этими словами Берия вышел из допросной.
Алекс лежала, сжавшись в комок, на полу в камере. Что она могла сказать, чтобы выбраться из застенков Лубянки? Признай она, что это было всего-навсего любовное письмо, спасло бы это ее? Но ей была известна кремлевская паранойя. Для НКВД их с Настей любовь – если они в принципе потрудятся назвать это любовью – стала бы дополнительным доказательством шпионажа и государственной измены с оттенком сексуального извращения. Журналистка чуть не зарыдала от отчаяния.
Предупреждение Терри всплывало у нее в памяти и мучило ее.
Алекс снова впала в беспамятство. Девушка не поняла, как долго она так пролежала, но, судя по сильной жажде, прошло довольно много времени, прежде чем дверь камеры отворилась. Вздрогнув, Алекс зажмурилась от резкого света, который зажегся у нее над головой.
Продолжая щуриться, журналистка попыталась сесть, опершись на стену. В камеру вошла Тамара Казар – грациозная, но словно высеченная из камня. Из-за смены положения у Алекс снова невыносимо разболелась голова, но по крайней мере она не будет беспомощно валяться у ног Казар.
– До чего же вы все довели, а? – заговорила майор нейтральным тоном, без подчеркнутого сарказма. Эта фраза не заслуживала ответа.
