Следовательно, идеи не только должны обладать истинными достоинствами; они должны также привлекать к себе людей, которые не просто примут их как должное, без всякой критики, но и подвергнут их собственной оценке.
Нельзя сказать, что теории Юнга показались привлекательными большому числу людей. Как следствие вышесказанного, я рассматриваю данный момент в качестве переломного для восприятия идей Юнга. Я не знаю, будут ли эти идеи приняты сегодня, как одни из величайших идей в истории человеческой мысли, или будут отнесены к категории эзотерических вымыслов. Во всем этом остается слишком большой процент неопределенности.
Однако кое-что представляется вполне очевидным. Юнг был необыкновенным человеком с богатым интеллектом. Его творчество множеством нитей связано с попытками современной науки: он признавал важность воображения и созидательную силу его аспектов; он делал упор на необходимости изучения всего жизненного периода индивида и придавал большое значение проблемам второй половины человеческой жизни; он проявлял внимание к различным аспектам психотерапевтических взаимосвязей, которые невозможно объяснить одним лишь переносом; он возлагал огромные надежды на природу материала сновидений. Я назвал здесь всего лишь несколько из тех вопросов, в которых и теперь можно почувствовать более общее влияние психологии Юнга.
Чтобы никто из вас не покидал этого зала с чувством, что я либо слишком восславил достижения Юнга, либо уделил мало внимания недостаткам его произведений, позволю в заключение напомнить вам об одном прозрении Юнга длиной в целую его жизнь — о том прозрении, которое берет начало еще в детстве Юнга с возникновением у него запретного образа Бога, взорвавшего традиционные представления, и завершается примерно 70 лет спустя публикацией его книги «Ответ Иову». Он был убежден в двойственной сущности Бога, доброй и злой одновременно, в двойственной природе человека, а также, я убежден, в двойственной природе самого себя. Его притягивала связь с собственной интровертированной, абстрактной, воображаемой стороной, нередко за счет контактов с реальным миром, миром людей и человеческих взаимоотношений. Даже в конце жизни ему было труднее выявлять значимость своих встреч с людьми в сравнении с той ясностью, с которой он постигал значение внутренних, воображаемых событий. Это и была та цена, которую ему пришлось заплатить.
Когда я родился, моему отцу было уже 36 лет, а к тому времени, как я получил достаточное представление о его профессиональной деятельности, ему было далеко за сорок. У меня остались смутные воспоминания о ежедневных поездках отца в Вашингтон и обратно во время первой мировой войны — он занимался какой-то работой, связанной с войной, однако большая часть моих воспоминаний относится уже к послевоенному периоду. Поэтому все, что мне известно об отце, касается более поздней части его карьеры, когда он уже сделался внушительной фигурой как по мнению коллег-психологов, так и по свидетельству напольных весов, которые стояли у нас в ванной комнате. Говоря о молодых годах моего отца, мне придется опираться на печатные источники и семейные легенды.
Помню, как мама рассказывала мне о своем первом годе замужества, когда они с отцом делили квартиру в Нью-Йорке с четырьмя очень живыми обезьянками. Она утверждала, что эти обезьянки явились прообразами нас, четверых детей, которым суждено было родиться в течение последующих 16 лет. Помню еще историю, возможно, апокрифическую, о кошке, которая улизнула из своей клетки и отправилась бродить по стропилам на крыше дома Шермерхорн-Холл в Колумбии, а мой отец долго ее разыскивал. О постигшей кошку судьбе лучше не вспоминать.
Мой старший брат рассказывал мне, что в молодости отец мастерски играл в теннис, был азартным и неутомимым игроком. Ко времени моих воспоминаний манера игры отца все еще отличалась хитроумием, однако сноровка была уже не та. Биография моего отца, написанная Джеральдиной Джонкич-Клиффорд, рисует портрет дерзкого и задиристого молодого человека, штурмующего крепость психологической науки своего времени, а я запомнил мягкого, застенчивого человека, избегавшего споров и конфликтов и понимавшего, что разногласия не могут быть продуктивными. Этот человек редко отвечал на критические нападки в свой адрес, предпочитая вместо этого отдавать свое время сбору более полной информации.
