– Ты ведь еще когда-нибудь придешь за мной? Пожалуйста! А то я даже не помню, когда у меня было столько радости.
– Приду, – пообещала Анна. – Папа говорит, у меня радости – полные карманы. Оставь себе платье, Анастасия. Будешь надевать сюда в гости…
В желтом свете керосиновой лампы контурная карта казалась выполненной из старинного пергамента. «Нужно потом поразмыслить, отчего такое хорошее слово, как связь, в одном из миров вызывает настолько ужасную тревогу», – подумала Анна, берясь за синий карандаш. Но она сделает это позже, а сейчас – поднять паруса, идем по компасу. Так много всего нужно выучить, столько в будущем неизведанных земель, раненых душ, а может, и опасностей. Нельзя, чтобы путевой талисман остался безделушкой для двоих подружек.
Пусть доброта прорастает в каждую грань, нигде не заглушаясь сорняками! Склонившись над картой, Анна ярко-синими, красными, золотыми пунктирными стрелками размечала течения вечности, блага и мира. На севере, в самом плотном их вихре нерушимо стоял Авалон.
– Проходи, ну? Чего стал?
– Он крысы испугался!
– Во дурак…
Щелкает выключатель.
– Вот это да!! – сразу несколько голосов.
– А кто все это рисовал?
– Пояснял же: кэтээр.
– А что это значит-то?
– Клуб тайных рисовальщиков. К вашему сведению, он появился еще тогда, когда даже нас с Серегой здесь не было. А не то что вас, малявок.
– Ух ты, сколько домов! И человечки все какие-то странные…
– Не ори.
– Я не ору. Правда, Леха, я не ору?
– Правда…
– Вот видите, он говорит, что я не ору. А чего у них по сторонам, уши, что ли?
– Нет, глаза.
– Как – глаза? По обоим бокам?
– Вот чудила! А куда ему, по-твоему, смотреть, как не в обе стороны? Не прямо же на нас! Мы-то не нарисованы!
Молчание. Потом задумчивый шепот:
– А действительно…
Опять молчание.
– А, это… чего у них ноги враскорячку?
– Чтобы ходить легче было.
– Так лучше б набок повернулся…
– Соображаешь? Как он повернется? У него там всего два измерения. Мир у них плоский. Ни взад, ни вперед. Усек?
Неуверенно:
– Да-а…
– Тут под ними еще чего-то подписано… ре… ы… рыжий. Это что, имя такое, или как?
– Прозвище. Тут у многих прозвища. Вон того зовут Хват. А который между ними, подписан – Димон. Без прозвища, значит.
– Они друзья ваши, да?
– Куда там – друзья… Когда нас зачислили в Школу, они уже давно окончили. Может, двадцать лет назад рисовали, может, больше. А вон, смотрите – мы с Серегой. В уголке.
Сплю я тревожно. Сквозь сон доносится не то шепот, не то шелест падающих листьев – тихий, странно далекий, но при этом назойливый звук. Порою он становится громче, превращаясь в звон или в голоса, порой ослабевает. Пробуждаюсь, прислушиваюсь и опять впадаю в дремоту. Непонятно, откуда приходят звуки.
Снится мама – она улыбается мне: «Садись завтракать, сынок». Даже не просыпаясь, я чувствую стыд: детское, глупое воспоминание. Ребятам такого не расскажешь.
Вот-вот… сейчас… завтра, через неделю или через месяц войдут люди в серых костюмах, и мама, закрывшись с ними в гостиной, будет долго-долго о чем-то говорить. Потом один из этих серых людей позовет меня: «Не бойся, мальчик. Тебе нравятся военные?»
Да кто же не любит военных? Они красивые, они в форме. Только на улице их встречаешь нечасто.
Я ответил: «Да…»
«Ты хочешь быть таким же, как они?»
Очнувшись, долго лежу в темноте, не пытаясь заснуть. Чувствую, что лоб покрывается испариной – почему?
– Все, пацаны, на сегодня довольно. Когда придем в следующий раз, вы тоже попробуете рисовать. Ты что-то хотел сказать, Леха?
– Я… это… я не умею рисовать.
– Неважно, тут уметь нечего. Главное, вы теперь – тоже тайные рисовальщики. Поняли?
– По-о-оняли, – хор голосов.
– Только смотрите, никому не проболтайтесь. По школьным правилам запрещено рисовать. Узнают – высекут. Ясно? Да еще неизвестно что с этой комнатой сделают.
– Ты знаешь, Серега… странно вообще, почему они до сих пор не пронюхали.
– А нас в обычной школе рисованию учили, – вклинивается тонкий голосок. – Не то что здесь. Здесь все время только – физкультура, физкультура…
– Заткнись, а?
Утро. В комнате светло. Я поднимаюсь, опершись на локоть; прыжок через спинку кровати – и приземляюсь по ту сторону, на полу.
Легкий ветерок пробирается в дом и щекочет под мышками – хорошее утро… Над крышей соседнего дома первые лучи солнца окрашивают небо в оранжевый цвет.
В два прыжка оказавшись у порога, резким ударом ноги распахиваю полоску-дверь, и она, протяжно заскрипев на единственной ржавой петле, зависает горизонтально. Выйдя на улицу, я подпрыгиваю и, ухватившись за конец двери, возвращаю ее в нормальное положение.
(Случилось однажды, мы с друзьями заспорили, отчего петли у дверей именно такие – не слева, не справа, а сверху. Димон утверждал, что есть в этом какая-то нелогичность, но какая – объяснить не смог. «Ну, посуди сам, – сказал я ему. – Если бы двери открывались вперед или назад, то как бы мы могли мимо них пройти? Ну?» Димон ответил: мол, все это понятно, но… А что «но», он и сам не знал.)
