Соседний дом преграждает дорогу. Крыша дома раскрашена в ярко-алый цвет, стена зеленая, а линия стекла в окошке – светло-желтая. Перейти через дом по крыше очень просто. Нужно точно так же ухватиться за лестницу, приделанную к стене – снизу кажется, будто над тобой, зубцами вниз, нависает перевернутый забор, – и опустить ее. Идешь по ступенькам – и ты уже на крыше. Только нужно опять поднять лестницу. Иначе тем, кто попытается выйти из дома, лестница будет мешать.
По другую сторону дома я встречаю друзей. Димон, как обычно по утрам, в своей вечной рваной майке, а у Хвата длинные лохмы свешиваются до плеч. Воспитатели смотрят сквозь пальцы на то, что Хват не стрижется, хотя от всех остальных этого требуют.
«Привет, Рыжий», – говорят мне ребята.
«Привет», – отвечаю я.
– Юрий Иванович, я бы хотела вам сказать…
– Садитесь, Зина. Не волнуйтесь. Рассказывайте.
– Сегодня утром, часа в четыре, я убирала на первом этаже… и вдруг слышу: кто-то по лестнице поднимается. Идут так тихо, шепчутся… Человек десять, наверное. Ну, думаю, это мальчишки, они в подвале были. А меня им за стенкой не видно. Если выйду – так разбегутся, а я их еще в лицо не знаю. В общем, поднялась за ними потихоньку, до седьмого этажа – тут они свернули. А пошли-то они в ваше отделение, Юрий Иванович. Второй коридор.
– Постойте, Зина. Вам разве Семен Семенович ничего не говорил? Нет? Тогда слушайте. Никому о том, что было, не рассказывайте. Если еще увидите, что дети в подвал ходят – не попадайтесь им на глаза, и все.
– Да как же… А что они там делают-то, Юрий Иванович?
– Рисуют…
Солнце пригревает. Мы с ребятами расположились на крыше: Хват сидит на краю, болтает ногами, Димон лежит, зажмурившись, а я оседлал конек. Солнце лениво поигрывает нарисованными иголками лучей – они без труда проникают в открытые глаза и колются. Но это даже приятно.
«Может, пойдем куда-нибудь?» – говорит Димон, не открывая глаз.
«Куда?» – «Ну, не знаю. Сейчас у Дедугана урок. Про это самое… про внутренние ранения, по-моему. Он не взбесится, что нас нет?» – «Ну ты даешь! Когда это Дедуган сердился, что мы прогуливаем?» – «Когда-то сердился… Но давно. Не помню, когда». – «Вот и я не помню. Зато теперь все по-другому».
Димон молчит – тут спорить не о чем. Действительно по-другому.
«Тогда какой нам смысл, спрашивается, идти на урок?»
Не спорит Димон. И правда смысла нет.
«Да и вообще, внутренние ранения – сущая ерунда, – говорит Хват. – Зачем нам слушать про внутренние ранения?»
Мы снова молчим.
«А вот я думаю, – начинает Димон, – что если идти все, идти по крышам – придешь куда-нибудь или нет?»
«Должно же это когда-нибудь закончиться… – отвечает Хват. – Наверное».
«Наверное?»
И мы задумываемся, все трое. В самом деле, как далеко тянется наш мир? Все эти одноэтажные домики, веселые разноцветные крыши? И вдруг, если долго, долго идти, то на пути встретится мой старый дом, откуда меня забрали много лет назад, и на крыльцо выбежит мама? Стоп-стоп. Опять пошли детские мысли. Хват и Димон вряд ли о таком думают. Это я один среди нас странный.
– Ребята! Прошло уже два месяца с вашего вступления в Школу… – Докучливый голос, не по-мужски высокий, разносится по залу. – Вы все изменились. Вы научились многому, не правда ли? Хотя еще большему предстоит научиться. Рядом с вами стоят ваши старшие братья и соученики. Они помогут вам в нашем общем непростом деле, помогут одолеть все трудности, которые встретятся вам на пути к своему предназначению…
– Серега, а Серега…
– Чего тебе? Не шуми.
– А что это за толстяк?
– Замдиректора Школы.
– …И в готовности пожертвовать жизнью под лиловыми знаменами, ради будущего и ради всей Земли, – высшее счастье…
– Серега, а Серега… А следующей ночью мы пойдем в подвал?
– Умолкни, а то мне влетит вместе с тобой…
«Интересно, – говорю я. – Вот интересно бы узнать, кто нас нарисовал?»
Димон садится и пристально на меня смотрит, высоко задрав бровь.
«С чего ты взял, что это вообще когда-то было?» – «Ну, кто-нибудь ведь должен был нас нарисовать… Или наш мир таким и был всегда, без начала? Никем не нарисованный?»
«Глупые мысли», – говорит Димон.
«Дурацкие мысли, – откликается Хват. – Все равно ни до чего хорошего не додумаешься. Вспомни лучше, что завтра тебе исполняется шестнадцать лет».
А точно, я и забыл.
«Шестнадцать… Интересно, а когда мне не было шестнадцать лет?»
«То есть?»
«Подумай сам: в прошлом году исполнялось шестнадцать. В позапрошлом – тоже. Ну, а семнадцать когда-нибудь наступать собирается?»
Димон морщит лоб, погружается в раздумья. Потом вдруг беспечно машет рукой:
«Не думай об этом».
И я уже согласен, что думать не стоит, потому что душу охватывает неожиданная, сумасшедшая легкость, и хочется бросить всё, все мысли, все тяготы и лететь, лететь. Такое чувство приходит к нам редко, но когда приходит – мы узнаем его наверняка.
«Димон, – говорю я, – я, кажется, сейчас взлечу».
«И я», – отвечает Димон.
«Я тоже», – это Хват.
