Джордж еще не осознал всей горечи потери, был как в тумане, и пока Майор гладил его, приговаривая «бедный мальчик», ему мучительно хотелось сказать старику, что он не пудель. Но вместо этого он прошептал спасибо и залез в карету, а за ним, с уважительным сочувствием, уселись родственники. Он заметил, что во время поездки к дому нервная дрожь Майора никуда не исчезла, да и выглядел он гораздо хуже, чем летом. По большей части Джордж прислушивался к собственным чувствам, точнее, к отсутствию оных, однако непритворное сочувствие деда и дяди заставило его притворяться. Он не был раздавлен горем, хотя знал, что должен бы, и, втайне сгорая со стыда, скрывал черствость за лживой печалью.
Но когда его ввели в комнату, где лежало то, что недавно было Уилбуром Минафером, притворство как рукой сняло и на него обрушалась вся боль утраты. Ему надо было лишь увидеть это навеки недвижимое подобие тихого человека, всегда незримо присутствовавшего в его жизни – настолько незримо, что Джордж редко осознавал, что отец действительно всегда был рядом. И вот он в гробу и так тих, что кажется живым… Все вдруг разом обрушилось на Джорджа. В минуту этого неожиданного, разрывающего сердце порыва Уилбур Минафер стал ему настоящим отцом, каким никогда не был при жизни.
Когда Джордж вышел из комнаты, поддерживая одетую в черное мать, плечи его сотрясались от рыданий. Он обнял маму, а она нежно успокаивала его; наконец Джордж достаточно пришел в чувство, чтобы подумать: а не ведет ли он себя не по-мужски?
– Я в порядке, мам, – неловко произнес он. – Обо мне не беспокойся, лучше пойди полежи или что там еще, ты такая бледненькая.
Изабель на самом деле была бледна, но то была не смертельная бледность, как у тети Фанни. Горе Фанни полностью поглотило ее, она даже не выходила из своей комнаты, и Джордж не видел ее до следующего утра, когда за несколько минут до начала похорон ее изможденное лицо потрясло племянника до глубины души. Он уже успел стать самим собой, и во время краткой церемонии на кладбище его мысли блуждали, и если он грустил о чем-то, то не только о смерти отца. Рядом с обложенной цветами свежей ямой был небольшой холмик, поросший молоденькой травкой, – под ней покоился старый Джон Минафер, умерший осенью; рядом с его могилой были могилы дедушки и бабушки Минафер, второй жены дедушки Минафера и троих ее сыновей, сводных дядьев Джорджа, утонувших, когда перевернулось их каноэ (Джордж тогда был еще малышом). Фанни осталась последней в семье. Чуть поодаль располагался участок Эмберсонов с могилами жены Майора, его двух сыновей, Генри и Мильтона, которых Джордж почти не помнил, и тети Эстеллы, старшей сестры Изабель, что умерла совсем юной, еще до рождения племянника. Могильные плиты Минаферов были гранитными, с именами, выбитыми на отполированной стороне; белые мраморные обелиски Эмберсонов возвышались над другими памятниками старого кладбища. Но за ним лежало новое кладбище, открытое несколько лет назад и умело спроектированное современным архитектором. Там стояли большие склепы, а обелиски на могилах были выше эмберсоновских, к тому же некоторые украшали статуи; все эти участки смотрелись моднее и внушительнее, чем те, где покоились Эмберсоны и Минаферы. Вот поэтому Джорджу взгрустнулось, а мысли улетели прочь от отца и погребальной службы.
В поезде, отвозившем его обратно в университет, эта грусть (хотя какая это была грусть, скорее недовольство) вернулась к нему преобразованной в убеждение, что новое кладбище воплощает в себе дурной вкус. Не в смысле архитектуры или скульптуры, а из-за нахальства: эти нувориши словно щеголяли показным невежеством, будто не знали, что все по-настоящему аристократичные и важные семейства хоронят своих родных на старом кладбище.
Недовольство уступило воспоминанию о том, какой красивой была скорбь на мамином лице, когда она прощалась с ним на вокзале, и о том, как ей идет траурный наряд. Он подумал о Люси, с которой смог увидеться лишь дважды, и как во время этих тихих встреч его не оставляло чувство, что он кажется ей чуть ли не героем: она всем видом показывала, что ценит стойкость, с какой он переносит утрату. Но ярче всего перед глазами вставало отчаявшееся лицо тети Фанни. Он вновь и вновь возвращался к этому воспоминанию, не в силах его отогнать. И еще много дней после приезда в университет лицо Фанни внезапно возникало перед мысленным взором, и тогда все случившееся вновь обрушивалось на него. Ее молчаливое горе потрясло Джорджа до глубины души.
С каждым днем он все больше сочувствовал своей давней противнице и даже написал об этом маме:
