Но Изабель не просто помогла Фанни не вешать нос. Все, что Фанни унаследовала от отца, старого Алека Минафера, было вложено в предприятие Уилбура, которое умерло прежде самого бизнесмена. Дядя Джордж Эмберсон и тетя Фанни оказались «разорены с небывалой точностью», как выразился сам Эмберсон. У них «не осталось ни гроша, ни долгов», продолжил он. «Это как барахтаться, прежде чем утонуть: ты вроде и вынырнул, а из воды не выбрался. Просто чувствуешь, что еще жив».
Дядя Джордж философствовал, потому что ощущал поддержку отца, а вот Фанни, лишившейся всякой поддержки, было не до философии. Однако, когда стали разбираться в финансах Уилбура, выяснилось, что он застраховал свою жизнь, и Изабель, с охотного согласия сына, немедленно перевела эти деньги на счет золовки. Вложение давало примерно девять сотен дохода в год и избавило Фанни от участи попрошайки и приживалки, и, как опять же сказал старший Джордж Эмберсон, желая ободрить Фанни, теперь «она наследница, всем заводам и чертям назло». Она не нашла в себе сил улыбнуться, что не охладило человеколюбивого желания Эмберсона ее повеселить.
– Сама подумай, Фанни, девять сотен – это чудесный доход: теперь холостяку, имеющему на тебя виды, придется зарабатывать ровно сорок девять тысяч и сто долларов в год. А тебе, чтобы получить пятьдесят тысяч годовых, всего-то и надо снизойти до него, когда заметишь, что он всеми своими шляпами-галстуками показывает, как к тебе неравнодушен!
Она вяло взглянула на него, жалко пробормотала что-то об ожидающем ее рукоделии и вышла из комнаты, а Эмберсон, глядя на Изабель, печально покачал головой.
– Всегда знал, что чувство юмора не моя сильная сторона, – вздохнул он. – Боже мой, ее так сложно развеселить!
Студент не приехал домой на рождественские каникулы. Вместо этого они с Изабель отправились на две недели на юг. Она гордилась своим здоровым и красивым сыном и всей душою наслаждалась, когда в вестибюле и на просторных верандах отеля, где они поселились, люди задерживали взгляд на Джордже. Она настолько упивалась его присутствием, что не замечала, что на нее саму смотрят с гораздо большим интересом и симпатией. Она радовалась, что удалось заполучить его на целых две недели; обожала гулять, опираясь на его руку, читать с ним и вместе любоваться морем, но больше всего любила заходить с ним в ресторан отеля.
Однако оба чувствовали, что это Рождество совсем не похоже на другие, проведенные вместе, – это был грустный праздник. А в июне Изабель отправилась на восток на выпускной сына и прихватила с собой Люси. И все стало казаться другим, особенно когда на вручение диплома приехали Джордж Эмберсон с отцом девушки. Юджин как раз был в Нью-Йорке по делам, Эмберсон с легкостью убедил его посетить торжество, и все прекрасно провели время, сделав новоиспеченного выпускника героем и центром события.
Его дядя заканчивал тот же колледж.
– Моя комната была вон в том корпусе, – сказал он, показывая Юджину на одно из зданий. – Даже не знаю, разрешит ли Джордж моим почитателям повесить там памятную табличку. Сам знаешь, теперь он тут всем распоряжается.
– Ты сам-то вел себя по-другому? Племянники от дядьев недалеко падают.
– Только Джорджу не говори, что он такой же, как я. Нам следует щадить чувства молодого джентльмена.
– Да, – согласился Юджин. – Иначе спокойной жизни нам не видать.
– Я уверен, что в его возрасте у меня было не все так плохо, – задумчиво сказал Эмберсон, пока они пробирались через праздничную толпу. – Хотя бы потому, что у меня имелись братья и сестры и маме было некогда кудахтать надо мной одним, да и внук я был не единственный. Отец всегда баловал Джорджи так, как никого из родных детей.
– Чтобы прояснить распределение добра и зла в душе Джорджи, надо знать всего лишь три вещи, – засмеялся Юджин.
– Три?
– Он единственный ребенок Изабель. Он Эмберсон. Он мальчик.
