Разве у нас не все почти прекрасно? Сам знаешь, как ты мне дорог. Я думаю о тебе с первой минуты нашего знакомства и уверена, что ты тоже сразу это понял… Боюсь, что понял. Боюсь, что ты всегда это знал. Но в вопросе помолвки я не осторожничаю, как тебе показалось, дорогой. (Я всегда перечитываю несколько раз слово «дорогая» в твоих письмах, так же как и ты в моих. Только я еще перечитываю все твои письма целиком!). Но помолвка – настолько серьезная вещь, что пугает меня. Она затрагивает очень многих, не только нас с тобой. Ты пишешь, что я слишком легкомысленно отношусь к твоим чувствам, да и на наши отношения смотрю слишком легкомысленно. Ну не странно ли? Потому что я воспринимаю все гораздо серьезнее, чем ты. Я не удивлюсь, если на старости лет стану по-прежнему думать о тебе, даже если мы будем далеко друг от друга, возможно, с кем-то другим и даже если ты давным-давно меня позабудешь! «Люси Морган, – скажешь ты, увидев мой некролог. – Люси Морган? Дайте подумать, кажется, это имя мне знакомо. Кажется, я когда-то знал эту Люси Морган…» А потом ты покачаешь седой головой и погладишь побелевшую бороду – у тебя будет такая замечательная длинная белая борода! – и скажешь: «Нет. Никакой Люси Морган я не знаю, и с чего я взял, что мы были знакомы?» Бедная я, бедная! Глубоко под землей я буду думать: узнал ли ты о моей смерти и что сказал по этому поводу? На сегодня все. Не работай чересчур много… дорогой!
Джордж сразу схватился за перо и бумагу, жалобно, но настоятельно упрашивая Люси не представлять его с бородой, пусть замечательной и отрощенной в преклонном возрасте. Выдвинув протест по поводу воображаемой бороды, он закончил послание словами мягкими и даже нежными, а потом прочитал письмо от мамы, пришедшее с той же почтой. Изабель писала из Эшвилла, куда только что приехала с мужем.
