Но когда они вошли в дом, он опять задержал ее, не дав взбежать по лестнице наверх.
– Мне некогда, Джорджи, надо срочно ехать назад. Я обещала твоей маме…
– Послушай! – сказал Джордж.
– Ну что еще?
Он повторил ей слова Амелии. Однако в этот раз, в отличие от эмоционального обращения к дяде, остался спокоен: теперь нервничала Фанни, она мгновенно покраснела, а в глазах зажегся огонь.
– С какой стати ты передаешь мне всю эту дрянь? – взволнованно спросила она.
– Просто хочу узнать, кто из нас должен рассказать обо всем этом отцу…
Фанни топнула ногой:
– Дурак малолетний! Совсем ничего не соображаешь!
– Я попросил бы…
– Он попросил бы, только посмотрите на него! Твой отец болен, а ты…
– Мне так не кажется.
– А мне кажется! И ты хочешь растревожить его ссорой семейства Эмберсон! Вечно ты суешь нос не в свои дела!
– Но я…
– Если хочешь, давай, рассказывай отцу! Пусть еще сильнее заболеет оттого, что его глупый сын прислушивается к бредням сумасшедшей!
– То есть ты уверена, что никто про вас не сплетничает?
У возмущенной Фанни не нашлось слов для ответа. Она лишь презрительно зашипела и щелкнула пальцами. Потом высокомерно спросила:
– Что еще ты хочешь знать?
Джордж побледнел сильнее и сказал:
– Неужели в данных обстоятельствах не было бы лучше, если бы наше семейство перестало так близко общаться с Морганами, хотя бы на время. Было бы лучше…
Фанни недоверчиво посмотрела на него:
– Ты хочешь перестать видеться с Люси?
– Об этом я как-то не подумал, но если так необходимо, чтобы прекратить сплетни о моей маме, я… я… – Он замешкался, и вид у него был несчастный. – Я предлагаю, чтобы все мы… На время… Думаю, на время… Было бы лучше…
– Слушай, – перебила его Фанни. – Давай уладим возникшее недоразумение прямо сейчас. Если Юджин Морган придет в этот дом, чтобы, например, увидеться со мной, не будет же твоя мама вскакивать и мчаться прочь, едва его завидя? Что ты от нее ждешь – чтобы она оскорбила гостя? Или ты предпочтешь, чтобы она обидела Люси? Тут никакой разницы. Так чего тебе нужно? Ты в самом деле так сильно любишь тетю Амелию, чтобы угождать ей подобным образом? Или ты настолько ненавидишь тетю Фанни, что хочешь… хочешь… – Она задохнулась, поискала носовой платок – и вдруг расплакалась.
– Я не ненавижу тебя, тетя Фанни, – сказал Джордж. – Все это так глупо…
– Ненавидишь! Ненавидишь! Ты хочешь… разрушить единственное… что у меня… что когда-либо… – Не в силах продолжать, она беззвучно уткнулась в платок.
Джорджа мучила совесть, а его собственные проблемы вдруг показались пустяками: ему сразу стало ясно, что волноваться не о чем. Он понял, что тетка и впрямь несчастная старушка и нелепо придавать значение ее скандальным выходкам. Будучи, по сути, добросердечным человеком, Джордж даже пожалел Фанни, когда она вот так выразительно обнажила свои чувства, и ему пришло в голову, что мама жалеет Фанни даже больше, чем он. Это все объясняло.
Он неловко похлопал несчастную даму по плечу.
– Ну-ну! – произнес он. – Я не имел в виду ничего плохого. Конечно, не стоит обращать внимания на тетю Амелию. Все хорошо, тетя Фанни. Не плачь. Мне и самому полегчало. Давай успокаивайся, я тоже поеду с тобой. Все нормально, ничего не случилось. Да приободрись ты!
Фанни приободрилась, и вскоре обычно враждующие тетя с племянником в полном согласии катили в коляске по раскаленному солнцем Эмберсон-бульвару.
Последним словом Люси перед отъездом Джорджа в университет стало «почти» – в тот судьбоносный вечер она почти согласилась «все прояснить»: почти согласилась стать его невестой. Джорджу не понравилось это «почти», но понравилось, с какой радостью она надела на шею сапфировый медальон с крохотной фотографией Джорджа Эмберсона Минафера внутри: в свой последний вечер дома он вступил в новый чудесный мир. Ведь даже отказавшись поцеловаться с ним на прощание, будто это его желание было наинелепейшим капризом, она вдруг приблизила к нему свое лицо и оставила на его щеке невесомое перышко из крыла феи.
Месяц спустя она написала ему:
