Престранным образом Мелузина без всякой просьбы отказалась от своего преимущества, выпустила из рук захваченного малолетку и незаметно отвела в сторону руку с вызывающим блеском браслетом. Что еще? Ни с того ни с сего она начала заверять подругу юных дней в своем восхищении, предсказала ей грядущий взлет, словно он не остался в прошлом, в невозвратном прошлом, и словно обе они не знали этого, каждая о другой и о себе.
Происходит вот что: ту самую жестокую правду, которая пригнула к земле Алису, Мелузина приняла и на свой счет, ненадолго, разумеется, но и это свидетельствовало о приступе слабости. Расточаемые ею похвалы будущему, которого нет, прозвучали наивно – настолько неуверенной чувствовала она себя в этом вопросе. Лицом к лицу с ровесницей она усомнилась в собственном счастье, в праве на любовь, даже в своей физической сохранности. Таковы страшные приступы истины, и их надлежит незамедлительно преодолевать. Пусть каждый сам печется о себе, я тебе ничем помочь не могу, и нашу беседу необходимо прервать. Одна снова перехватила своего юнца, другая, не бросив прощального взгляда ни на нее, ни на гораздо более важный предмет, сочла за благо продолжить свой путь.
И таким манером она вышла на Тамбурини. Наконец-то живой человек! Алиса открыла ему душу. Он был тронут ее историей, ее доверием, ее скорбью. Единственный среди всех он мог бы ее поддерживать: в этом она ничуть не сомневалась, пусть даже он, разумеется, не носит в кармане предмета, наличие которого стало для нее вопросом жизни и смерти.
Он говорил с неподдельным огорчением:
– Что я натворил! Я оскорбил мадам Бабилину, которая лопается от денег. С тех пор как я дал княгине понять, что не буду рядом с ней петь Хозе, на нее нет ни малейшей надежды.
Алиса молниеносно смекнула, чего стоит это известие. Она не дослушала до конца его заверения. Она уже покинула тенора, а своего бессовестного друга Артура выволокла за фалды красного фрака из оживленнейшей группы.
– Я вижу, ты еще ничего не знаешь, – начала она с места в карьер, холодно и решительно.
Он отвечал переводом, хотя она поняла бы и оригинал:
– «Взращенный в серале, я знаю уловки его».
– Уловки, – повторила Алиса. – Их-то ты знаешь. Зато ты никогда не сумеешь предугадать, как поступит прямодушная натура.
– Натура? А разве она еще встречается в твоих кругах? Сверх всего прочего?
– Хватит болтать, – потребовала Алиса. – Тамбурини не станет петь с твоей платежеспособной дилетанткой!
– Да он с ума сошел!
Но если отвлечься от решительного тона, лицо Артура выражало высокую степень растерянности. Покуда певица Алиса наслаждалась этим зрелищем, Артур уже прикидывал, какой тенор второго сорта мог бы заменить дезертировавшего партнера княгини. Она непременно должна петь, слишком большие суммы поставлены на карту. «В конце концов, это даже и кстати, если не все деньги, которые принесет Анастасия, придется истратить на первоклассного певца. Но устроит ли ее Хозе рангом пониже? Вот здесь и надо пустить в ход мою энергию; хотя весь мой запас твердости не спасет спектакль, коль скоро ни одна роль не прозвучит в первоклассном исполнении».
Приятельница без труда следовала за ходом его мыслей. Наконец он опустил глаза на нее, и тут она смогла остудить жар своей мести словами, исполненными сердечного участия:
– Теперь тебе нужна я. С Тамбурини пиши пропало. Думаю, это ты и сам понимаешь. Вдобавок ты намерен предложить мне вторую женскую партию. Так вот, мой дружочек, из этого у тебя ничего не выйдет. У меня тоже есть свои принципы – и притом нерушимые, независимо от того, замечал ты это до сих пор или нет.
– Ну конечно же, дражайшая приятельница, – голос его трепетал от почтения, – твой гонорар будет идти в ногу с твоими принципами.
– Бедняжка! – Она тяжело кивнула. – И вечно-то он полон иллюзий. Пора мне тебя подготовить: я и сегодня вечером не стану петь.
Вот это известие его доконало. За отказом тенора последовало второе дезертирство. Новой Опере грозила беда. Правда, существуют приемы, которые хороши либо плохи, смотря по обстоятельствам. Чем больше трудностей при открытии и перед премьерой, тем с бо2льшим блеском проходит сама премьера. Впрочем, далекие от театра жертвователи навряд ли разделяют подобное мнение. Есть опасность, что это их отпугнет.
Артур раскрыл рот, чтобы всецело перейти к мольбам. Старая приятельница своевременно поспешила ему на помощь. С упорством, хотя пока, скорей всего, бессознательно, она поднесла руку к своей мучительно обнаженной шее. И тут Артур впервые увидел истинную проблему – а заодно и решение. Эта женщина ведет себя как одержимая. Бросить свой успех, не только этот естественный, но и всю еще оставшуюся карьеру, на чашку весов против одного-единственного украшения – лишь редкостная сила способна так дерзать.
Дальнейший ход своих мыслей он предал огласке:
– Украшение, которое ты скоро наденешь, будет подлинным, как ты сама, а по роскоши не уступит твоему голосу.
– Ты забыл его, – угадала она, и, чтобы умилостивить ее, он не стал спорить.
Она спросила с пугающей настойчивостью:
