– Я по поводу эксперимента, – сказала Элизабет, протягивая оторванную полоску. – Вам еще нужны актеры?
– Нужны-нужны, – подтвердил он. – Проходите, пожалуйста, садитесь.
Элизабет подала ему свое резюме.
– Я Элизабет Огастин…
– Дорогая, извините, одну минутку. Простите, я сейчас вернусь. А пока устраивайтесь поудобнее. Возьмите печенье, – прибавил он, пододвигая к ней тарелку. – Пожалуйста, я настаиваю. Это мое любимое.
И вот она взяла печенье – песочное с пеканом – и откусила кусочек, пока Сэнборн вышел, но печенье показалось ей каким-то сухим и черствым и тут же начало крошиться. Услышав шаги в коридоре, она смахнула со стола крошки. Сэнборн вернулся, сел, кивнул ей, взял ее резюме и сказал:
– Элизабет Огастин, приятно познакомиться.
– Взаимно, доктор Сэнборн.
– Должен признаться, я искренне рад, что вы пришли. Я восхищен, – сказал он, просматривая ее резюме.
– Спасибо, доктор Сэнборн.
– Очень впечатляющая успеваемость. Почти максимальные баллы на выпускных экзаменах. Полная стипендия. Да, действительно, вызывает восхищение.
Элизабет улыбнулась. Она сидела, выпрямив спину, сцепив руки на коленях. Это была обычная поза женщин, за которыми она наблюдала в детстве. Все эти элегантные дамы сидели именно так – неподвижно, ровно, демонстрируя радость, любопытство и любые другие эмоции только поворотом головы: наклоняли ее вправо, чтобы выразить заинтересованность, или влево, чтобы выразить сочувствие, запрокидывали, чтобы засмеяться, и вытягивали длинную шею, чтобы сказать что-то по секрету. Они были марионетками с одним-единственным подвижным суставом, и Элизабет ловила себя на том, что подражает им, когда встречается с уважаемыми людьми.
– Могу я задать вам вопрос? – сказал Сэнборн.
– Конечно.
– Это довольно личный вопрос.
– Хорошо.
– Зачем вы убрали крошки?
Она растерялась.
– Крошки?
– Да, вот только что. Все эти маленькие кусочки печенья на столе. Вы их смахнули.
– Ну да.
– Почему?
– Не знаю.
– Теперь стол чистый. Вы очень тщательно подошли к делу. Не знаете почему?
– Кажется, нет.
– Значит ли это, что вы смахнули их случайно?
– Нет.
– Машинально?
– Нет.
– Получается, должна быть какая-то причина, какая-то мотивация.
Она улыбнулась.
– Вы меня дразните?
– Нет, я совершенно серьезно. Пожалуйста, опишите ход ваших мыслей. Вы увидели крошки и смахнули их… с какой целью?
– Это просто правила хорошего тона.
– Хорошего тона. Так, продолжайте.
– Ну, я считаю, что важно быть воспитанным и культурным человеком, следить за тем, как я веду себя на публике.
– И зачем?
– Зачем за этим следить?
– Да, именно. Зачем?
– Чтобы произвести хорошее впечатление, наверное. Сделать так, чтобы люди хорошо обо мне думали.
– И это для вас важно, да? Какое впечатление вы производите?
Она подняла на него глаза.
– Наверное, я побоялась, что, если вы вернетесь и увидите, что стол весь в крошках, вы сочтете меня свиньей.
– И вы бы не хотели, чтобы я так считал.
– Нет, конечно.
– Для меня большая честь, что вы так высоко цените мое мнение, – сказал он. – Но я бы никогда не подумал, что вы свинья.
– Мне это внушили. Так всегда говорил мой отец.
– А что говорил ваш отец?
– Что видимые мелкие оплошности свидетельствуют о скрытых серьезных изъянах.
– Но, дорогая, разве не все мы иногда допускаем оплошности? Разве не у всех у нас где-то в глубине души есть изъяны?
– Для него было очень важно, чтобы у других складывалось обо мне хорошее впечатление. Я происхожу из династии неприлично успешных людей, и он хотел, чтобы я держала планку.
Она вспомнила, как отец устраивал для гостей экскурсии, как он рассказывал о своем огромном фамильном доме, как он подолгу задерживался в Портретной, чтобы в общих чертах изложить биографии своих предков-магнатов (этот заработал свое состояние на железных дорогах, этот – на тканях, этот – на драгоценных металлах), ни разу не упоминая о мошенничестве и грабежах, которые и были настоящей семейной профессией.
– Мой отец, по сути, придерживался теории разбитых окон применительно к отдельной личности, – сказала Элизабет. – В том смысле, что нельзя закрывать глаза на маленькие ошибки, потому что они прокладывают путь к большим.
– А значит, нельзя совершать даже самые мелкие ошибки.
– Да.
– Сурово, моя дорогая, очень сурово.
– Конечно, – сказала она, но потом – поскольку это прозвучало так, будто она давит на жалость, а попытка надавить на жалость была как раз одной из тех маленьких ошибок, которые нельзя совершать, – сменила тему: – Почему вас так интересуют крошки?
Сэнборн улыбнулся, наклонился к ней, упершись ладонями в стол, и его лицо неожиданно просияло.
– А если я скажу, что была еще одна причина, по которой вы убрали за собой? А если я скажу, что вы сейчас даже не подозреваете о настоящей причине, по которой смахнули эти крошки?
И прежде чем она успела ответить, он радостно хлопнул по столику, поднялся, подошел к картонным коробкам, стоявшим вдоль стены, открыл одну из них и сказал:
– Вот вам, моя дорогая, настоящий виновник!
И достал из коробки большую бутылку «Клорокса».
Она была без крышки, и Элизабет слышала, как внутри плещется жидкость, когда Сэнборн поставил ее на стол.