На следующий день их пришло трое: двое мужчин утром, еще один днем, и они уже не вешали монеты на шею, а приносили в маленьких шкатулках, которые отпирали, чтобы показать содержимое Корнелиусу, и повторяли: «Моя Зуб». К этому времени Корнелиус уже решил, что подружился с одной из самых знатных семей города, с семейством Зуб, хотя у них эта фамилия, скорее всего, писалась по-другому, и вот, взяв одну из монет, он оценил ее плотность и тяжесть – это наверняка было настоящее золото – и одобрительно кивнул мужчинам, прежде чем вернуть монету.
– Моя Корнелиус.
Той ночью во временных казармах, которые Вторая дивизия построила в порту, он упомянул, что к нему в очередной раз пожаловала семья Зуб. Кто-то из морпехов спросил, что за белиберду он несет, Корнелиус объяснил, и морпех чуть не согнулся пополам, потому что – как он объяснил, когда наконец справился с приступом неудержимого смеха, который Корнелиус пережидал с явственным раздражением, – местные говорили не «моя зуб», а «мидзу», и Корнелиус знал бы, если бы хоть немного слушал учителя на занятиях по японскому на Сайпане, что это означает «вода».
Внезапно в Корнелиусе проснулось фамильное огастинское чутье, и он понял, в чем дело: по городу прошел слух, что вода теперь радиоактивна и смертельно опасна, и люди, которые отчаянно нуждались в чистой, пригодной для питья, не отравленной воде, готовы были покупать ее за золото.
Когда Корнелиус вернулся домой, он привез с собой несколько ящиков, набитых монетами, слитками, кубками, кольцами, ожерельями, столовыми приборами, ножнами для мечей и даже чем-то похожим на зубные пломбы – впрочем, ему и не хотелось выяснять, пломбы это или нет. Все эти вещи были сделаны из золота или серебра. Их японцы обменяли на воду, которую Корнелиус доставал бесплатно. Он основал компанию «Ценные металлы Зупп и Ко» и много лет усердно работал с золотом, серебром, платиной и драгоценными камнями, ни разу не раскрыв происхождения своего капитала, постепенно восстанавливая репутацию Огастинов и тщательно подправляя публичный образ своей семьи, так что к тому времени, когда родилась его внучка Элизабет, с Огастинами в общественном сознании ассоциировалось две вещи: во-первых, что золото, проходившее через фирму Корнелиуса, обычно украшало шеи самых популярных голливудских старлеток, а во-вторых, что это семейство разбогатело еще в прошлом столетии и, кажется, сколотило себе состояние на железных дорогах.
БРАК ЭЛИЗАБЕТ ОГАСТИН и Джека Бейкера на самом деле начался не в день их свадьбы и даже не в тот день, когда они познакомились. Он начался тогда, когда Элизабет узнала, какой цели служит брак – для чего он вообще нужен, для чего нужна любовь, – а произошло это в первый месяц после ее переезда в Чикаго, в сентябре 1992 года. Он начался с того, что ее внимание привлек один из листков, прикрепленных к пробковой доске на театральном факультете. Среди объявлений о кастингах в местные спектакли, студенческие фильмы и рекламу затесалось кое-что очень странное:
В самом низу бумага была разрезана на полоски с контактной информацией. Элизабет оторвала одну из этих полосок. Больше никто объявлением не заинтересовался.
На следующий день она подготовила резюме и отправилась по указанному адресу, который привел ее на факультет психологии, в небольшой кабинет с табличкой:
ДОКТОР ОТТО СЭНБОРН
ИССЛЕДОВАНИЯ ПЛАЦЕБО
Дверь была приоткрыта, и в щель Элизабет увидела, что Сэнборн сидит в кресле и читает. Это был пожилой мужчина в круглых очках без оправы, с красным лицом и совершенно белыми волосами, редкими и клочковатыми на макушке, где они буйно росли как им вздумается, но более густыми и ухоженными на подбородке, где они были подстрижены клинышком. На нем была рубашка спортивного покроя с множеством карманов и старые серые походные штаны с молниями на уровне середины бедра, так что эти походные штаны могли превратиться в походные шорты. Судя по наряду, Сэнборн рассчитывал, что в любой момент может захотеть прогуляться на природе прямо в центре Чикаго.
У стены, рядом с неровной стопкой картонных коробок, стоял велосипед. Элизабет постучала в дверь. Профессор оторвался от книги, вежливо подняв брови с видом человека, привыкшего к тому, что его прерывают.